Снесу крышу. Дорого (СИ)

Черт!
— Дашенька, ты такая сладкая… — он потерся носом об шею под ухом. — У меня просто крышу рвет.
И Поляков с пугающей ясностью осознал, что не может ее отпустить. Он не представляет, что творится у нее в голове, что заставляет Дарью его принимать и просто быть рядом, но он хочет этого. Он хочет, чтобы она была рядом. С ним. Постоянно. Мысль о, что она сейчас уйдет к себе домой и закроет дверь перед его носом, была невыносима. А о том, что у нее может быть кто-то другой… Тот, кого она ждала в кафе. Тот, к кому она спешила, когда на нее набросился Терлоев. От этой мысли было так больно, что Паша был готов пассатижами выдрать ее из головы.
— Я тебя никому не отдам, — сказал он.
И даже сам не понял, для кого он это сказал: для нее или для себя. Это было, как пресловутый Рубикон. Жизнь уже не будет прежней. Любую женщину он будет сравнивать с ней. А зачем? Зачем ему другие женщины? Он проверял: среди них нет такой второй. Тем более, первой.
Она устроился на боку и вел рукой по ее коже, не в силах оторваться.
Даша сняла повязку с глаз и, щурясь от света, уставилась в потолок. А потом повернула голову к нему.
Чего он ждал? Восторгов? Благодарности? Признания в любви?
Взгляд девчонки был снова нечитаем, словно она хранила свои мысли и чувства в сейфе.
— Это было круто, — сказала она, и Паша не поверил ни единому ее слову.
Он был крут, это было вне всяких сомнений. Только по какой-то причине Дашу это не радовало.
Это настораживало.
Это пугало.
Даже вызывало панику — где-то глубоко внутри.
Фактически, его счастье, настроение, удовольствие находятся сейчас в чужих руках. В руках девчонки, у которой не совсем все дома. С тысячей тайн, недоговорок и скелетов в шкафу. Это Кощея не устраивало. Он привык сам управлять своей жизнью.
Значит, нужно просто взять ее под контроль.
И жизнь. И Дарью Несветаеву.