Аквилея

После службы епископ подозвал ее к себе, а она не смела и глаз поднять. Он был помладше ее годами, Констант, да и общину возглавил совсем недавно. Она совсем плохо тогда знала его.
— У тебя прекрасный голос, — сказал он.
— Благодарю, — прохрипела она. Голос спрятался за сжавшимися связками и не хотел выходить.
— Но у нас принято, что поют те, кому назначено.
— Прости. Я не знала.
— И то, что отобрано.
— Я не знала. Прости.
Ей было странно и страшно — она хотела принести Богу тот единственный дар, который могла, который от Него и получила — свой голос. А вышло криво, вышло так, словно она хотела разрушить размеренный порядок, все испортить. И ей это почти удалось.
— А кроме того, — добавил епископ, — у нас принято следовать словам Павла: «Женщина да молчит в церкви». Твое имя ведь Паулина, так?
— Так, — она смотрела себе под ноги, но спасительные черепаха и петух были далеко, здесь пол был ровным, без мозаик.
— Да благословит тебя Господь, — он накрыл ее голову своей широкой ладонью, — а потом протянул ее для целования.
И сквозь рябь, сквозь ветер и туман — ее притягивает к другой ладони. Не протянутой для поцелуя, а сухой и древней, как камни вокруг нее, и высокой, как небо над ней. Старец сидит на прежнем месте, и уголки губ все так же прячут улыбку.
— Ну да, — говорит она запросто, как приятелю, — я тогда обиделась сильно. Не стоило, конечно, но что они… Понимаешь, я пришла в дом Отца. А дом вроде как оказался — епископа.
Старец чуть прикрывает веки. Он слышал много таких историй, наверное. Он согласен с ней или нет? И важно ли его согласие, чтобы идти дальше?
— Нет, я всё понимаю, — она торопливо, словно извиняясь, начала оправдывать своего епископа, — это большой и шумный город, и дом Константа — ну… не просто место для собраний. Это наш общий дом, по сути. Он наш патрон, нам почти что отец. Иначе не может быть, в этом мире никто не бывает сам по себе, мы — его, мы — при нем. Просто… ну, тосковала я по этой нашей сельской простоте. У нас как-то так было… по-семейному.
Старец ничего не отвечал.
— Может быть, это плохо, что я как бы жалуюсь… Знаешь, я не пошла сегодня на собрание. И совсем не потому, что когда-то обиделась. Мне просто нечему было удивляться.
Так хотелось прикоснуться к его сухой и древней руке, но это, наверное, нельзя, — а сам он к ней притронуться не желал. Брезговал? Не считал достойной?
— Бог, он всегда… — продолжила она, — ну, может, не так, чтобы совсем всегда… но Он — Он разный. С ним необычно как-то. А здесь… я знала заранее, что произойдет, какие будут сказаны слова, кто споет какой псалом и кто как на кого посмотрит.
— Ты ждешь перемен? — неожиданно спросил Старец. Его голос оказался глубоким и тихим одновременно, какой только и может быть в тени горы, — ты действительно ждешь перемен?
— Я… я не знаю, — смешалась она, — мне просто хотелось, чтобы было чему удивляться.
— Будет, — он прикрыл глаза.
И вдруг она поняла, как это страшно — перемены. Всего на мгновение ей захотелось бежать, подальше от него, от своего страха и своей скуки, бежать куда-то туда, где все перемены были по ее воле, хотя и не все, ох, не все приносили счастье…
И ткань сна — расползлась, как ветошь под пальцами во время стирки.
Она лежит в полной темноте в своей комнате, где все знакомо и привычно, куда пришла она сразу после той истории с пением. Она была не настоящей вдовой, сама про себя это поняла. Апостол Павел ведь писал, о каких вдовах следует заботиться: благочестивых, которые служат Богу и общине всем сердцем, а она — она не могла. Не была достойна, и голос ее, серебряный ее голос, как говорили в селении, был не к месту, смущал, нарушал благолепие, мешал заведенному порядку. Да, она была одинока, была теперь бездетна, всем чужая в этом городе — но она не хотела обременять собой общину, не могла оставаться в доме Мирины, где та предложила ей пожить, «пока всё не устроится».
Следующим же утром она стала обходить дома людей небогатых, но все же и не нищих — таких, кому могла бы понадобиться служанка. В третьем уже доме — наткнулась на лысоватого сгорбленного человека, который отозвался, едва поднимая глаза от чужой подметки:
— А что ж, и попробуем. Женихаться мне поздно, а постирать-приготовить мне некому. Живи, комнатка пустая есть, осталась от товарища… да ларам [25]не забудь возлияние совершить, или что там у тебя положено. Все ж они тут хозяева.
— Я помолюсь о тебе, — отозвалась она тогда, не споря.
— Вот и отлично, — он сразу понял, почему она не может почтить его ларов, но не стал ничего обсуждать, — а хозяйство общее будет. Понравится обоим — так и оставайся.
Она и осталась. С ним было просто и спокойно. И никто из общины не задал ни одного вопроса.

И сейчас она вглядывалась в темноту того самого дома и просила Господа принять ее, как принял Филоксен — такой, какая она есть. Потому что сама она себя такой — не принимала. И сердце, маленькое сердце трепетало бестолковой бабочкой в груди, пытаясь вырваться наружу, взлететь в прохладное зоркое небо, где каждому видно, каким быть. Но, наверное, это случится не сейчас.
 
День второй. Твердь посреди.
— Театр был полон! Представь себе, даже на самых последних рядах ни одного свободного места. Конечно, ведь это классика! Одна из лучших, считаю, комедий Менандра!
— Квинт… то есть Филолог… а комедия эта — она вообще о чем?
Квинт Мутиллий не любил своего первого имени. Ну и что с того, что ты у родителей родился по счету пятым? Что же, так до смерти и носить на себе порядковый номер — Квинт? Он с гордостью называл пусть и не особенно знатное, но древнее имя местного венетского [26]рода Мутиллиев. Но по-настоящему польстить ему можно было только его прозвищем — Филолог — которое он, как поговаривают, дал себе сам. Он и был филологом — любословом, но, в конце концов, присваивать себе такое звание немного нескромно.
Квинт, пятый родившийся — вовсе не значит пятый выживший. Старшая сестра, вторая по счету, давно была замужем, остальных унесли детские болезни или «общая телесная слабость», как называли это врачи. Врач — от слова «врать». Фортуна [27], судьба, рок, участь — вот что решало. И если судьбе оказалось угодно, чтобы пятый и последний стал наследником богатств престарелого отца и хранителем старческого покоя матери, — кто такой Квинт, чтобы сопротивляться ее велениям?