Лунный князь. Беглец

У меня было совсем другое представление о целителях.
– А как тогда он лечит?
– Через птиц и зверей. Собак посылает, а собаки считаются у суеверов нечистыми животными, не каждый пустит. Тогда псы рядом где-нибудь шатаются, спят под забором, кости грызут, никто и не подумает, что посланники. Или кошек направляет страждущим, а то  и птиц. Споет такая птичка под окном, и слепой прозреет.
– И все ради того, чтобы его самого не заподозрили в помощи?
– Да, самый правильный святой, я бы сказал.
– Что демоны понимают в святости? – фыркнул я.
Ринхорт засмеялся:
– Демоны-то как раз понимают.
– Ты потому его знака испугался и не убил?
– Я же все-таки не демон. Убил бы, если б мой жрец приказал, – жестко сложились губы рыцаря. – Потому и считают нас многие воплощенными демонами. Но грешен ли топор в том, что срубил дерево?
– Грешен. Мог бы и поломаться.
– Мы слишком прочные топоры.
– Тогда руку отрубить, его держащую, – кровожадно предложил я.
– Это только ты смог. Вовремя отрубил, когда твой жрец еще топор на топорище не успел насадить, первую инициацию провести до конца. Потом не слететь.
Он замолчал, стиснув зубы до скрипа, и я почувствовал ненависть его сердца – по эху, откликнувшемуся в груди.
Вскоре Ринхорт резко свернул с тропы и остановил коня на поляне в гуще леса. Вынул пару мечей из ножен.
– Слазь, Райтегор, разомнемся.
Где бы и у кого за выпавшие из памяти годы я ни учился биться на мечах, вынужден признать: плохо учился.
Я едва встал в стойку, но не успел даже глазом моргнуть, как мой меч вывернула из руки неодолимая сила, за спиной оказался ствол дерева, гостеприимно вонзивший между лопаток сломанный сучок, а к шее было приставлен кончик клинка.
Острые ощущения.
– Попробуем еще раз? – усмехнулся черноглазый дарэйли, отводя оружие.
На этот раз рыцарь двигался не так стремительно, но ни о какой моей контратаке и речи не могло быть – меч бы удержать. Мощные удары Ринхорта ломали мои блоки, я, как дурак, велся на обманные выпады, и через считанные мгновения несколько легких порезов позорно разукрасили мое тело, а рубаха напоминала порубленный капустный лист.
А потом началось и вовсе несусветное.
Я подумал, что этот треклятый дарэйли задумал меня убить, а перед этим издевательски погонять, как муравья соломинкой. Меч он у меня быстро выбил и не давал его поднять. Даже близко не подпускал. Никакого благородстваю
То и дело вспарывали воздух удары его клинка, ставшего почему-то куда длиннее, чем был в начале убийственной тренировки. Я не просил пощады – уворачивался, кувыркался, отпрыгивал или подныривал под летящий меч и, наконец, совсем озверел от гнева. Да как он смеет, этот предатель, убивать меня, доверившегося слову рыцаря?
Меня, Райтегора Энеарелли!
И тогда произошло непонятное: что-то подбросило меня в воздух и яростно обрушило на убийцу, испарив в алой вспышке сверкнувший в глаза меч рыцаря, сдунув его, как пушинку с одуванчика. Пользуясь тем, что противник ослеплен, я метнулся к своему мечу, подобрал с травы.
Ринхорт рухнул наземь, его доспехи накалились докрасна, и я  испугался и отвел руку с мечом от горла поверженного:
– Эй, ты жив?
– Жив, – прохрипел рыцарь с улыбкой неземного счастья. – Ты знаешь, что сделал, Райтэ?
– Победил.
– Ну, да. Последние мгновенья я даже защищался, и без шуток. Но главное сейчас не в этом, – Ринхорт, морщась от боли, поднял руку. Его доспехи остывали медленно, на перчатке и налокотнике еще багровели жаркие узоры, но паленой человеческой плотью совсем не пахло. – Главное в том, как ты это сделал. А победил ты меня, как темный дарэйли металла. Вот это я и хотел узнать – породившую тебя сущность. Раскрыть ее можно в серьезной драке не на жизнь, а на смерть. Прости, что не предупредил. Нельзя было.
– Ладно, чего уж там, – как победитель, я великодушно простил. – Я уже понял, что ты связан с металлом, но объясни, как это проявляется? Я не чувствую в себе такой силы.
Ринхорт восстановился быстро, и никакие ожоги его, казалось, не беспокоили. Да и были ли они? Я вот тоже едва не сгорел во дворце, а на мне уже ни следа. Рыцарь сел, оперев локти о согнутые колени.
– Тебе подчинился металл, Райтэ. Так же, как подчиняется мне. Это моя сила и власть. Я чувствую любой металл, как самого себя, вижу его в руде еще нерожденным. А расстояние, на котором я могу подчинить себе все металлические вещи, зависит от полноты силы дарэйли. Сейчас, надо признать, она не велика. Ты меня здорово пощипал.
– Значит, я все-таки темный?
– Почему тебя это огорчает? Это лишь человеческие условности: темный, светлый… На самом деле всё куда сложнее. В каждом из нас есть немного от противоположности – для этого и растят жрецы близнецов до семи лет вместе. Темный дарэйли разрушает. А ты уничтожил мой меч и почти расплавил доспехи.
– А светлый дарэйли металла как бьется?
– Приемов у них много, но в основе – не разрушение, а созидание и защита. Если я могу только призвать какой-нибудь потерянный меч, то они создадут любое оружие из любого металла, что окажется под рукой. С равным мне светлым я бы дрался почти вечность, пока мы оба не исчерпали бы свои силы. Они не бесконечны, – Ринхорт поднялся, свистом подозвал лошадей. – Нам пора, Райтэ, хватит прохлаждаться.
Уже забравшись в седло, я спросил:
– Что значит – породившая меня сущность? Княжна Сеана была женщиной, человеком. И твоя мать – тоже, раз они сумели нас родить. Как вообще становятся нелюдью, дарэйли?
Горькие складки пролегли у губ Ринхорта, состарив молодое лицо. Он придержал вороного, перейдя на шаг, покачал головой:
– Не знаю, стоит ли говорить об этом сейчас, принц. Слишком много правды зараз – не всегда благо для рассудка.
– После Лабиринта мне уже плевать на благо для моего рассудка.
– И то верно. Тогда вспомни последние годы перед бегством из святилища. Твоя мать прятала лицо даже от своих детей, не так ли?
Я кивнул. Императрица постоянно носила на людях густую вуаль, а перед смертью не снимала ее даже перед нами, и ее руки всегда были обтянуты тонкими перчатками.
При дворе шептались, что у нее неизлечимая болезнь, и свет вреден ее коже. Но я помнил ее лицо, еще не пораженное болезнью, большие серые глаза, полные любви и страдания, прикосновения ее ладоней. Помнил с младенчества, которое люди обычно забывают. Помнил и то, как от удара ножа в руке Ионта тело матери распалось в серебристый светящийся дым, и два крылатых луча протянулись к нашим с братом сердцам.
– Наши матери… – прошептал Ринхорт. – Их у каждого из нас – две. Небесная и земная. Живая небесная сущность – в плену у распадающейся земной плоти. Их боль даже нам, темным дарэйли, не представить. Это страшно, что с ними делают Гончары. Страшнее, чем то, что делают с нами, их детьми. Я не видел первоначального ритуала, когда призывают и формируют эйнеру – на эти таинства рабов не допускают. Но тайком читал у Пронтора книгу. И запомнил.