По дорогам

Я натянул толстый шерстяной свитер и спустился на улицу. Пошел к реке. Мне встретились родители с ребенком на велосипеде, старики, которые прогуливали собаку, бегуны. Я сообразил, что еще очень рано. Чуть больше восьми. Как раз когда дети спешат в школу.
Я дошагал до набережной. Было уже начало января, река отяжелела, двигалась неповоротливо, словно цепенея от холода. Прошло четыре месяца, и вот я опять тут, один, на берегу реки. Что делал все это время автостопщик? Он гулял, смотрел страну, встречал новых людей. Можно составить и список потерь: он исчерпал терпение Мари. Возможно, погубил их любовь. Упустил много дней, которые мог бы провести с сыном. Дни, которых не вернуть. Они потеряны. Потеряны безвозвратно.
А я? Что делал я? Осуществил некий замысел, который давно меня будоражил. Понял, что он никуда не годится. Уже немало. Я медленно, но верно привыкал к новой жизни в Н. Превратился из приезжего-которого-приглашают в приезжего-которого-приглашать-перестали, заметив, что он не слишком-то это любит.
Я вспомнил времена, когда мы с автостопщиком снимали пополам квартиру. Дни, когда он работал в ресторане, а я читал. Читал с утра до вечера. Проглатывал чуть ли не по книге в день. Иногда даже по две. Вспомнил некоторое отчуждение, возникшее между нами из-за разницы в образе жизни. Его глаза, восхищенные и в то же время грустные, когда он возвращался вечером домой. И оценивал ширившуюся между нами пропасть из-за возможностей, которые у меня были, а у него нет. Прочесть к концу недели семь новых книг. Тридцать к концу месяца. Триста к концу года. Триста освоенных миров, исхоженных стран, прожитых жизней, услышанных голосов – а он каждый вечер приходил измотанный долгими часами работы, без сил, буквально мертвый.
А сейчас опустошенным себя чувствовал я. Минут десять я брел вдоль реки, прошел под одним мостом, потом под другим, двигаясь против солнца. Глаза слепило, стоило лишь скосить их в сторону воды, усеянной солнечными бликами.
Вдали возник какой-то силуэт.
Жюльен. Мой кузен. Первый, кто открыл мне в городе свою дверь.
Я вдруг понял, что не видел его с тех пор. Даже ни разу не позвонил.
Саша, сказал он.
Он обнял меня с искренней радостью. Наверняка считал меня, как и большинство моих родственников уже давно, этаким тихим психом, мечтателем, от которого не стоит ждать ни слишком разумного поведения, ни чрезмерного соблюдения приличий.
Я из школы. Отвел детей. Я здесь каждое утро хожу, невероятно, что мы до сих пор не встретились.
Я впервые вышел так рано, сказал я, улыбаясь.
Он засмеялся. Спросил, так ли движется у меня работа, как мне хотелось. Мягким, доброжелательным тоном. В котором я не уловил никакого упрека.
Я ответил, что да, движется. То вперед, то назад.
В последние дни у меня ощущение, что она резко движется как раз назад, но рано или поздно должна пойти опять.
Я задумался, знает ли он про нас с Жанной. Мне показалось, что нет. Она, скорее всего, никому ничего не сказала. Даже ему, познакомившему нас.
Я вернулся домой. Снова принялся за Лодоли.
Около часа дня снизу позвонили.
Саша.
Я узнал голос Мари. Спустился открыть, увидел ее. Она стояла у двери с корзинкой овощей.
Я с рынка, шла мимо.
А где Агустин?
У приятеля.
Я поцеловал ее. Взял у нее корзину.
Заходи.
Мы оказались вдвоем в тесном вестибюле у лестницы. Я поцеловал ее еще раз, как будто тот факт, что она переступила порог и уже официально вошла в дом, требовал нового приветствия.
Спасибо, что просто так взяла и зашла.
Раскрасневшиеся от холода нос и щеки придавали ей веселый, слегка хмельной вид.
У нас под ногами зашуршала бумага.
Почта.
Я нагнулся и подобрал корреспонденцию, брошенную в щель на двери. Отчет по авторским выплатам. Счет за электричество. И открытка – мы сразу догадались, от кого.
Он тебе пишет. Глазам своим не верю.
Бонус для тех, кто подвозит его в Лансон.
Я протянул открытку Мари. Она посмотрела на море, снятое с огромного пляжа. На бетонные платформы в нескольких сотнях метров от берега, словно упавшие туда с неба на одинаковом расстоянии друг от друга, похожие на вереницу искусственных островов, замыкающих бухту. Она отдала мне открытку, не перевернув ее.
На обороте я прочел: “Арроманш, место высадки союзников”.
Он на море, усмехнулась Мари. Мне пришлось отменить поездку в Париж, а месье отдыхает на море.
Мы поднялись на третий этаж, вошли в квартиру. Я поставил корзинку в угол. Мари сняла пальто. Без пальто и шарфа она внезапно показалась мне удивительно незащищенной, совсем близкой. Свитер из мягкой шерсти вызывал острое желание прильнуть к ней.
Потрясающе, что он на пляже, сказал я. По-моему, это лучшая его идея за много времени.
Я испугался, не перегнул ли палку, но она засмеялась.
Выпьешь что-нибудь?
Она ответила да, подошла ко мне.
Что будем пить?
Я обошел ее, чтобы достать лед из холодильника, наши руки соприкоснулись. Я протянул ей стакан.
Что это? Пастис?
Не совсем. Узо. Обнаружил на прошлой неделе в супермаркете. Обычно его пьют летом. Можно нарисовать себе картинку. Сейчас лето, мы в Греции, жара, мы только что искупались и греемся на больших камнях, накаляющихся под солнцем с самого утра.
Она сделала глоток, смакуя вкус аниса и лакрицы, словно ловя эффект чудодейственного напитка.
Мы как будто и правда там.
Я взял ее за руку, нежно привлек к себе. Почувствовал ее руку в своих волосах. Стал целовать в шею, в плечи, в виски.
Знаменитый Саша.
Она прижалась ко мне. Потом прижалась крепче, как будто пыталась ввинтить свои бедра в мои. Я хотел ее. Хотел сейчас же, сию минуту, немедленно.
Еще один поцелуй, и она отступила на шаг.
Бред какой-то, сказала она со смехом.
Никакой не бред, запротестовал я.
Она взяла со стола свой стакан, подняла его, чтобы чокнуться.
Я вчера вечером читал про Константино, сказал я. Так с ним и уснул.
С ним или над ним?
С ним. Мне снились сады в темноте. Десятки Оттавио и Феделе, зарытых под корнями буйно цветущих кустов.
Ты прочел вторую историю?
Только начал.
Вторая еще лучше, ты увидишь.
Я замолчал. Она осмотрелась вокруг. Бросила взгляд на корзинку у входа. На солнце за окном.
А я ведь просто заскочила на минутку поздороваться, прежде чем бежать домой работать.