Смертный приговор

Снейдер поднял одну бровь.
– Это и есть следы! Чем сильнее человек старается что-то скрыть, тем больше выдает нам о себе. А именно?
– Преступник работал в перчатках и сетке для волос. Предположительно, в медицинской маске или даже в полиэтиленовой пленке поверх одежды. Возможно…
– Неплохо, – перебил его Снейдер. – Мартинелли, продолжите вы! Что мы знаем о психике убийцы?
В первый момент Сабина немного посочувствовала Тине, потому что та наверняка была перегружена фактами, и Снейдер хотел выставить ее на посмешище. Но она ошиблась.
– Преступник действовал по плану, – уверенно сказала Тина. – И во время преступления от него ничего не ускользнуло.
– Дальше! – потребовал Снейдер.
– Если мы хотим понять художника, то должны посмотреть на его творение. Нам помогут три краеугольных камня на пути становления серийного убийцы: ночное недержание мочи, поджоги и издевательства над животными. Последний момент кажется наиболее выраженным.
– Чего он хочет этим добиться?
– Если животное посмотрит на нас человеческими глазами, то нам станет не по себе. То же самое, если нам улыбнется человек с собачьей пастью. Убийца намеренно хотел вызвать эти неприятные чувства у наблюдателя.
Тина была права, ужаснее всего Сабине показалась восьмилетняя девочка с кошачьими глазами.
– Почему такая жестокость?
– Похоть, алчность и кровожадность подобны соленой воде: чем больше пьешь, тем сильнее жажда, – ответила Тина.
Снейдер кивнул:
– В каждом убийстве есть зерно сумасшествия. Нужно остерегаться, чтобы не прорастить его. Какие вопросы мы должны задать себе?
– С тех пор он совершил еще преступления?
Снейдер помотал головой.
– Насколько нам известно, нет.
– А до этого он уже убивал?
– Предположительно, нет.
– Однако эти фотографии напоминают мне… – Тина умолкла.
– Да? – Снейдер подошел ближе.
– То, как скомпонованы тела и пришиты друг к другу, напоминает мне серию убийств из восьмидесятых. Я тогда еще не родилась, но помню, что несколько лет назад читала об этом статью.
– Йохан Белок, – подсказал Снейдер.
По аудитории прокатился гул. Теперь некоторые начали припоминать. Сабина тоже вспомнила. Белок был лейпцигским детским врачом и одновременно сумасшедшим, который в восьмидесятых годах изувечил много людей в собственных домах. Но самостоятельно Сабина до этого не додумалась бы – она не была такой помешанной, как Тина, которая, очевидно, интересовалась подобными вещами в частном порядке.
Снейдер остановил диашоу и открыл с помощью пульта дистанционного управления другой документ. Это были потускневшие цветные снимки мест преступлений, которые со временем немного пожелтели.
– Мартинелли?
Тина прочистила горло.
– Я считаю маловероятным, что Белок после стольких лет снова активизировался.
– Я тоже, – отозвался Снейдер. – Белок уже пятнадцать лет сидит в отделении строгого режима исправительного учреждения в Вайтерштадте.
– Я склоняюсь к подражателю, – продолжила Тина. – Прослеживается очевидная эскалация по отношению к преступлениям Белока. Возможно, даже вызывающая беспокойство у самого преступника.
Снейдер прошел к своей кафедре.
– Первое важное замечание сегодня! А также причина, почему БКА взялось за это дело. Белока схватили в ГДР и пятнадцать лет назад перевели в Вайтерштадт.
Сабина знала эту тюрьму особого строгого режима. Она находилась в сорока километрах к югу от Висбадена.
Снейдер хрустнул пальцами.
– Майкснер, продолжайте вы!
Блондинка поднялась.
– Соседи сообщили, что видели световые вспышки за опущенными жалюзи берлинской виллы. Я полагаю, что это были не выстрелы из пистолета, а вспышки фотоаппарата. – Она покосилась на Снейдера, который смотрел на нее безо всяких эмоций. – Преступник фотографировал свое произведение.
– Зачем фотографии? Почему он не снял видео? – спросил Снейдер.
– Метаморфоза семьи на диване, в обрамлении красной бархатной шторы, производит впечатление картины, написанной маслом. Фильм же – это нечто подвижное, поэтому он выбрал фотографию.
 
– Почему ему недостаточно собственных воспоминаний? – не отставал Снейдер.
– Потому что он… – замялась Майкснер, – хочет рассматривать фотографии и переживать деяние снова и снова?
– Неверно! Мартинелли?
Тина ни секунды не колебалась с ответом:
– Потому что он хотел поставить себя на место Белока и понять, что бы тот почувствовал, увидев в газете фотографии своего усовершенствованного творения.
– Вот причина! – воскликнул Снейдер. – Итак, нам известны четыре убийства Белока и это нелепое подражание. Следовательно, мы располагаем достаточными знаниями. Представьте себе это знание в виде фонаря на спине. Он освещает лишь тот отрезок пути, который мы уже преодолели. Но искусство состоит в прогнозировании. Будет ли он снова убивать? И если да, то с какой целью – из садизма или фетишизма?
Никто не ответил.
– Это был вопрос! Итак, кто за фетишистский мотив?
Сабина посмотрела по сторонам. Все руки взметнулись вверх.
Снейдер подошел к ее месту.
– Немез, вы не разделяете этого мнения? Почему?
– Покажите нам, пожалуйста, еще раз слайд номер семнадцать из предыдущего диашоу.
Снейдер остановил презентацию фотографий с мест преступлений Белока и включил снимки из берлинской виллы. Слайд номер семнадцать изображал восьмилетнюю дочь с серповидными зрачками сиамской кошки в глазницах.
– Лицо девочки почти черное от крови, пролитой вечером в воскресенье. Но отчетливо видны белые участки в складках вокруг глаз, потому что девочка зажмурилась. Это ее кровь?
Снейдер пристально посмотрел на Сабину.
– Да.
– Значит, она была еще жива, когда ей вырезали глазные яблоки. Он садист. Он ненавидел эту семью! Ненавидел их богатство, их бассейн, бильярдную и библиотеку – и он заставил их мучиться. Возможно, он убил мать последней и заставил ее смотреть, как расправляется с ее семьей.
Снейдер ослабил узел галстука.
– Правильно.
Затем он прошел к своей кафедре.
Тина подвинулась к Сабине и толкнула ее локтем в бок.
– Эй, круто.
Сабина считала, что это не круто, а грустно и одновременно ужасно. Она не хотела уметь проникать в голову убийцы, но как только видела фотографии с места преступления, это происходило автоматически.
– Серийный убийца – это тот, кто учится на собственном опыте. Поэтому будет все труднее поймать его. Какие методы мы могли бы применить в этом случае?
– Можно спровоцировать его сообщением в газете, – предложил Шёнфельд. – «Преступник-подражатель оскорбляет шедевр Белока!»
– Уже публиковали – с прессой так никто и не связался.
– Мы могли бы основать народную дружину, возможно, он вступит в нее, чтобы выяснить, сколько мы уже о нем знаем, – предложил Гомез.
– Это мы тоже уже делали – среди дружинников его не оказалось.
– В годовщину преступления можно опубликовать статью об убийстве и установить наблюдение за могилой семьи, – предложила Тина.
Снейдер помотал головой:
– Никто не пришел.
Все молчали.
– Существует другой перспективный метод? – спросил Снейдер.
– Нет, – ответила Сабина.
Снейдер поднял бровь.
– Почему нет?
– Это же очевидно, что ни один из известных методов ничего не дал – иначе дело было бы уже раскрыто.
– Выскочка, – пробормотал кто-то на первом ряду.
Сабина проигнорировала комментарий.
– Вместо этого нам стоит проверить, не вступал ли кто-то в контакт с Белоком за последние пятнадцать лет.
– Вполне возможно. – Снейдер нажал кнопку на пульте управления и вывел на экран протокол посещений тюрьмы Вайтерштадт. – За все время своего заключения Белок принимал посетителей только семь раз. Пять раз в восьмидесятых годах к нему приходила жена, и два раза – мужчина четыре года назад.
У Сабины перехватило дыхание. Но не из-за фамилии посетителя, а потому, что она увидела подпись сотрудника БКА, который запрашивал протокол посещений. Эрик Дорфер. Дата – всего лишь четыре недели назад. Очевидно, Эрик работал над этим делом, но ей ничего уже не рассказывал. Раньше они всегда обо всем говорили.