Весенняя почта

— Ты слышишь их с детства? — И как только старшие Коллекционеры не обнаружили юное дарование, ни один из них, многомудрых и опытных.
Мира отчего-то вздрогнула, и телефон, который она опять повернула вертикально, дрогнул вместе с ней и выскользнул из рук. Мира с жалобным визгом чуть не прыгнула за ним. Яков вцепился в ее капюшоны, наклонился над перилами:
— Iter lapsum et ictum vita est. Non cadis, sed volas. Между падением и ударом — жизнь. Не падаешь, летишь.
  
Яков услышал вздох падающего телефона и успел произнести заклинание. Телефон обернулся птицей с желтой грудкой и упорхнул к деревьям, застывшим в раздумьях о побеге. Телефон превратился в рыбку и исчез под водой. Телефон упал в подставленную ладонь Якова и вернулся к хозяйке. Вздох можно было поймать, лишь упустив его.
— В нем вся моя жизнь. — Мира прижала телефон к груди. — Моя, понимаешь?
— Но вся жизнь в него никак не поместится. Кое-что наверняка останется в тебе самой.
— Я не в курсе, как это устроено: он создан, чтобы передавать голоса на расстоянии, — но сам он тишина. И его тишина слушает меня.
Мира не знала, что телефон все же упал, что держит в руках то, что вернула ей магия. А Яков боялся сказать ей. Что будет, если тишина телефона исчезнет и для ее жизни в нем не останется места?
— Ты собрал свой вздох?
— Да.
— Прекрасно. Скоро от тебя отделаюсь.
— А как же, — опешил Яков, — мое обещание?
«Дурак! Дурак! — сразу стал терзаться он. — Ну точно дурак: выпалил самый неподходящий вопрос из всех, что мог задать».
— Я еще не решила. — Мира посмотрела на него исподлобья. — Хочу, чтобы сперва ты пошел со мной.
— Куда? У меня еще шоколад… надо со списком закончить.
— Я покажу тебе, как стала Слышащей.
— Пол тут скрипит не от старости, а потому, что помнит ее шаги и хочет их вернуть. А часы на стене всегда отстают. Я меняю батарейки, покупаю новые часы, даже пару раз электронные, но они отстают, потому что верят, что их стрелки и цифры заставят время пойти вспять. И комод вздыхает. Ты не представляешь, как мне надоели его вздохи! Знаешь, слова, мы их не забываем, они будто отходят в сторону, как и люди, которые были, были, были в нашей жизни, а потом вдруг исчезли. Неважно, по какой причине. Она могла долго вспоминать слово «чайник», но никогда не забывала, что вода не любит ждать, и потому ставила его прежде, чем понимала для чего.
Перед тем как подняться на третий этаж пятиэтажки, Мира заскочила в магазинчик на первом и вышла с пустыми руками. Не найти то, что ей нужно, Слышащая не могла, иначе не стала бы заходить туда вовсе. То, что она купила, умещалось в кармане ее куртки, или худи, или джинсов. Но Яков не стал допытываться, что понадобилось ей в сером, скучном магазине.
— Дома помнят всех, кто в них жил. Более того, они помнят тех, кто когда-нибудь переедет в них жить. Даже новостройки, можешь представить? Людям кажется, что они выбирают квартиру или дом, создают уют, придумывают, какой ремонт сделать, ломают голову, как обставить пространство, а им подсказывает дом.
— Хорошо, что они об этом не догадываются. Не всем понравится, что за них все решено.
— А ей нравилось. Бабушке. Она потому и не переезжала: боялась обидеть дом, который ее выбрал. И к нам тоже не переехала, даже когда совсем потерялась.
Квартира — ключ от нее Мира носила на шее, тот любил слушать биение человеческого сердца — встретила их книгами. Полки ломились от тонких и толстых томов, обложки сразу запереживали оттого, что пыль припорошила их расцветки. Листы зашелестели, наперебой рассказывая сюжеты, скрытые в них. А кое-какие книги с гордостью поделились, что всё еще хранят засушенные бутоны роз меж своих страниц. Если бы не Слышащая, Яков уселся бы на пол с первой подвернувшейся под руку книгой и не ушел из квартиры, пока не перечитал все. Парочку он бы прихватил с собой.
Мира долго здоровалась с дверью, шкафами, часами, кухонным столом, холодильником, ванной комнатой и спальней. Яков ждал, пока она обойдет всю квартиру, и примостился на краешек дивана, когда она уселась на другой его стороне.
— Бабушка была Слышащей. И ей это не мешало. — Мира рассказывала для стен и пола, не для Якова. — В детстве ее называли фантазеркой, в молодости — эксцентричной, а в старости… старости прощается многое, как и детству. Она мне так говорила. И еще говорила, что, будь у нее смелость стать городской сумасшедшей, она бы рассказывала о песнях отопительных труб зимой, о мемуарах придверного коврика, о неуверенном характере духовки, обостряющемся с приходом гостей, о белых стихах трамваев не только мне. Но лишь я хотела слушать ее выдумки. Вот мне и досталось…
Снова пошел дождь. В коллекции Якова было несколько экземпляров дождей, весенние отличались крайней степенью любопытства. До назойливости. Капли не стучали в окна, но словно прижимались к ним. Мира встала, открыла форточку. Дождь встревожил пыль, и Яков забеспокоился о книгах. Весной убегали не только экспонаты из Архива, но и сюжеты, и герои, и смыслы.
— Почему ты не встретился мне раньше? — Мира вернулась, села ближе. — Два года назад, а? Три? Почему не явился со своим заклинанием памяти? Тогда она бы носилась с тобой, а я жила бы спокойно. И приходила бы к ней, а не к мебели в ее квартире.
— Заклинание памяти для вещей, Мира, прости, — никакие символы и чары не помогли бы Слышащей, теряющей память. Магия цеплялась за образы, слоями наполняющие вещь, а если вещь пуста, то и заклинание выходило пустым. Человек устроен сложнее вещи: он не наполняется образами, он и есть образ того, что хранит в себе.
Мира кивнула:
— Это случилось вечером. Я пришла ее проведать, она угостила меня печеньем с абрикосовой начинкой, ее любимым, налила зеленый чай, терпеть его не могу. И сказала, что вещи согласны говорить со мной. — Мира придвинулась еще ближе и схватила Якова за руку. — Вещи согласны говорить с тобой! — прошептала она и вгляделась в его лицо. — Прошла минута-другая. И Мира расхохоталась.
Яков молчал.
Отсмеявшись, Мира вытащила из-за пазухи плитку шоколада, ощупала ее.
— Годится, — подытожила она свою проверку.
Купленная в магазине и спрятанная за пояс джинсов, шоколадка сломалась, как ей заблагорассудилось. Мира взяла маленький кусочек, сунула в рот, остальное прикрыла фольгой и упаковкой в цвет своего худи и вручила Якову.
— Телефоны я не слышу, — сказала она. — И потому понятия не имею, какой тебе нужен. Оказалось, мой. Ну я и решила, что с шоколадом тоже прокатит. Как видишь, прокатило. Отдаю не целиком, так? Кусочек присвоила себе. Оставшиеся говорят, что подходят для твоего списка. Читай давай заклинание и вали отсюда!
— Я обещал, что избавлю тебя от способностей… — правда сама вырвалась из Якова. — Я соврал.
— Я знаю. Бабушкина квартира отлично разбирается в людях, к тому же… «Молчаливые существа, рты откройте! Об одном человеке говорите правду». — Яков чуть не упал с дивана, когда Мира повторила заклинание, которым он заставил вещи привлечь ее внимание. — Ага! — устало усмехнулась она. — Твое заклинание как бы продолжает действовать. Ты не знал?
— Почему тогда ты согласилась? Почему не ткнула меня в мое вранье?
Яков отодвинулся от нее. Ему стало стыдно, он чувствовал, как горят уши, грозя поджечь воротник пальто, которое он забыл снять.
Мира пожала плечами:
— Бабушка отдала мне свои силы — и то, что еще оставалось в ее памяти, ускользнуло в тот же миг. Я кричала от боли, пронзившей голову. — Она указала на правый висок. — А бабушка смотрела на меня так, словно первый раз увидела. Потом я звонила маме, потом мама плакала, потом… Когда боль прошла, зазвучали голоса. Слышащая, тоже мне! Сумасшедшая — вот правильное слово! Хотя я еще молодая и могу прикрыться словом «эксцентричная».
  
Вновь повисла тишина. Дождь терпеливо бил пальцами по окнам, ждал. Мира разглядывала узоры на ковре. Яков искусал щеку изнутри.