Сорок третий 3 (СИ)
Личный состав ещё прибывал, склады ещё не успели толком переварить поток имущества, бумажки ещё множились с той скоростью, с какой размножаются только штабные документы и крысы в урожайный год, когда пришлось заняться транспортом батальона. Так-то, при необходимости, бригада усиливалась за счёт отдельного транспортного полка, и это немного спасало нервы всем, кто хоть раз видел, как в бою внезапно выясняется, что перевозить людей, боеприпасы и раненых, оказывается, не на чем. Но и собственная техника у батальона имелась, и примерно треть состава могла выехать на своих машинах.
Основу этого небольшого, но вполне зубастого автопарка составляли тентованные грузовики, полсотни бронемашин разных классов и всё те же Алидоры — старые знакомые, ревущие, капризные, прожорливые и при этом любимые всеми, кто хоть раз выбирался на них живым оттуда, где пешком обычно не возвращаются. Машины были разные. Где-то поновее, где-то видавшие такие виды, что их броня, казалось, способна при желании сама рассказывать фронтовые байки хриплым голосом старого прапорщика.
В каком-то смысле бригада была укомплектована транспортом хуже, чем Восьмой полк, но это стало результатом спешки при организации, и в перспективе вопрос должны были решить. Именно так, во всяком случае, писали в красивых бумагах люди, сидящие далеко от грязи, топлива, сорванных резьб и личного опыта общения с техникой, у которой вместо двигателя давно уже живёт чистая ненависть ко всему живому. В перспективе у них всегда всё решалось. В перспективе в армии вообще существовал почти рай: всё исправно, все сыты, все обучены, снабжение вовремя, а начальство умно. Жаль только, что служить приходилось не в перспективе, а в реальности.
Но машины, приписанные к батальону, пришлось принимать уже сейчас. И это, как водится, снова вылилось в скандал, когда Ардор отказался подписывать акт приёмки на технику, не соответствующую техническому регламенту. Отказался спокойно, без истерики, без битья посуды и без художественного падения на пол. Просто положил бумаги на стол, ткнул пальцем в список неисправностей и сообщил, что этот цирк без него. В его голосе не было грома, но как-то сразу стало ясно: если сейчас на него начнут давить, скандал пойдёт вверх по инстанциям с такой бодростью, что у некоторых в штабах случится весьма нервный вечер.
Половина машин оказалась в состоянии «на ходу, если очень сильно молиться», а вторая — в состоянии «теоретически это всё ещё машина, если смотреть издалека и при плохом освещении». Где-то давно и уверенно отказали тормоза, где-то текли контуры, где-то силовая установка работала с тем мерзким, натужным звуком, который опытный техник узнаёт мгновенно и начинает одновременно креститься, материться и прикидывать стоимость замены. На одной бронемашине биение ходовой было таким, что её, кажется, собирали из разных эпох и при плохом настроении. На другой не работала часть системы стабилизации, и в бою она могла превратиться в весьма дорогой способ героически погибнуть на повороте.
Бурча под нос что-то непечатное и с хмурым выражением на лице, зампотех поменял негодные машины на нормальные. Вернее, на то, что в армии обычно именуют нормальными: то есть на технику, которая хотя бы не пытается убить экипаж ещё до встречи с противником. Вид у него при этом был такой, словно Ардор не просто испортил ему день, а лично и с наслаждением наступил на все любимые мозоли сразу. Впрочем, Ардора это мало трогало. Чужое оскорблённое достоинство не спасает людей от отказа тормозов на марше.
Зато личный состав батальона внезапно проникся к нему ещё большим уважением. Солдат вообще тонко чувствует, кто ради галочки поставит подпись под чем угодно, лишь бы от него отстали, а кто будет бодаться за дело до последнего, даже если за это потом неделю будут косо смотреть из всех штабных кабинетов. Здесь всё было очевидно: комбат не собирался выдавать брак за норму и железный хлам за боевую технику. А это, в глазах людей, значило очень много. Потому что в бою бумага не прикрывает, печать не увозит раненого, а «ну оно же числилось исправным» не помогает, когда у тебя на ходу отваливается что-нибудь критически важное.
Получив наконец более-менее пристойный парк, Ардор сразу всю «свою» технику загнал в боксы и на площадки обслуживания, устроив ей полную ревизию силами представителей концерна Зальт, а следом ремонт и полное восстановление до эксплуатационных норм. И это тоже выглядело почти как маленькая война. Боксы загудели, запахло нагретым металлом, смазкой, озоном от диагностических приборов и тем особым воздухом, в котором всегда живут работающие мастера, недосып и лёгкая техническая ярость.
Представители концерна прибыли с лицами людей, которых выдернули из нормальной жизни на встречу с очередной армейской катастрофой, но очень быстро поняли, что здесь их не собираются разводить на формальности. Ардор требовал не «посмотреть, оценить и потом когда-нибудь», а вскрыть, проверить, заменить, перебрать и довести до состояния, при котором техника будет ездить, стрелять и не разваливаться от дурного взгляда. Он ходил между машинами, слушал доклады, задавал короткие вопросы и смотрел так, что даже самые ленивые начинали шевелиться быстрее.
Техники сперва пытались привычно отбрехиваться в духе: мол, тут всё в пределах допустимого, там нужно просто подтянуть, а здесь вообще особенность модели. Но на Ардора такие песнопения действовали слабо. Он слишком хорошо знал цену слова «допустимо» в устах людей, которые сами под огонь на этой машине не поедут. Поэтому к вечеру первого дня даже самые упёртые специалисты работали уже без лишней философии. Где требовалось — меняли узлы. Где было можно — ремонтировали на месте. Где нельзя — снимали, тащили, перебирали, возвращали назад и снова проверяли.
Водители и механики-водители крутились рядом, сначала с настороженным интересом, потом с почти детской жадностью, запоминая всё, что им показывали. Для многих из них это было не просто обслуживание техники, а редкий праздник здравого смысла: когда машину не замазывают отчётом, а действительно лечат. Кто-то даже, забывшись, начинал улыбаться, глядя, как их бронемашины постепенно из уставших железных страдальцев превращаются в то, чем им и полагалось быть.
Сам Ардор к концу каждого дня чувствовал знакомую, тёплую усталость человека, который, пусть и не стрелял, но всё равно воевал, но только на этот раз не с людьми, а с разгильдяйством, спешкой и вечной армейской болезнью под названием «и так сойдёт». Эту болезнь он ненавидел почти физически. Потому что именно из неё потом вырастают похоронки, кресты на плацу, хриплые доклады и чужие фразы в прошедшем времени. А прошедшее время по отношению к своим людям Ардор не любил особенно сильно.
К исходу недели батальонный транспорт выглядел уже совсем иначе. Машины стояли вымытые, обслуженные, перебранные, с обновлёнными узлами и подтянутыми экипажами. Даже звук у них изменился — пропала та нервная расхлябанность, по которой железо сразу выдаёт, что ему давно никто не занимался всерьёз. Теперь парк дышал не стыдом, а силой. Не идеальной, конечно — до идеала в армии обычно не доходят, потому что жизнь раньше вмешивается, но уже вполне боевой.
Ардор, пройдясь вечером вдоль ряда бронемашин, положил ладонь на тёплый борт одной из них и неожиданно поймал себя на странном, почти мирном чувстве. Всё это железо, весь этот ревущий, чадящий, местами упрямый и местами откровенно тупой зверинец вдруг начал восприниматься как что-то своё. Не по бумагам, а по-настоящему. А своё он привык держать в порядке.
И именно поэтому, глядя на выстроенный в боксах транспорт, Ардор испытал то редкое и почти неприличное для военного человека удовольствие, которое обычно приходит только после хорошо сделанной работы. Не громкое, не пафосное. Просто тихое внутреннее удовлетворение: теперь, если завтра придётся срываться по тревоге, батальон поедет в бой не на хламе, собранном на соплях, молитвах и штабном оптимизме, а на технике, у которой хотя бы есть шанс честно выполнить свою часть работы.