В слепой темноте

Стою и по-прежнему не понимаю, что Лера здесь делает, как оказалась тут, когда должна была быть в другом месте.
— Твоя мать мне еще с утра позвонила, сказала заглянуть к тебе, — отвечает Лера на мой немой вопрос, поднявшись и усевшись на кровати, — а я вот только-только освободилась и приехала, — пожимает плечами.
А мама, оказывается, не только Максу позвонила. Хм, вот, значит, какой путь она избрала. А ее вчерашние заверения в том, что она больше не потащит меня на эти ужасно удручающие сеансы терапии к не менее ужасным и угнетающим своей неприятной аурой психотерапевтам, оказались правдивы. Обещала — сделала. Но она умолчала, что избрала новую тактику борьбы с моей «бедой». Надеюсь, она не решила созвать всех, кто каким-то образом связан со мной. Всех друзей, знакомых, малознакомых, сокурсников и… черт возьми, бывших!
— Привет, — запоздало отзываюсь я, поморщившись от грядущих перспектив, потенциального развития событий. Хоть бы я не оказалась права.
Стряхнув с себя неприятное предчувствие, делаю шаг к кровати и сажусь рядом с Лерой.
— Я скучала. — Внезапно ее голубые глаза наполняются влажным блеском, улыбка меркнет, а голос подводит и невольно переходит на жалкий шепот. — Почему ты не сообщила, что вернулась? — Она вот-вот разревется.
В ответ я тянусь к ней и обнимаю, крепко и бережно, утешая, глажу по спине. Она шмыгает носом, уткнувшись лицом мне в плечо. Я же остаюсь совершенно бесстрастной, спокойно проживая момент воссоединения с лучшей подругой.
— Лер, прости, я… не могла никого видеть, не хотела, — решаю быть с ней честной. — Я и сейчас не уверена, что готова вернуться. И вообще… буду ли прежней когда-либо. Я оставила всё в прошлом. — (Подруга замирает на моем плече, затаив дыхание.) — Невероятно и… забавно. Наверное, мама рассчитывала, что в твоем положении окажусь я, буду, точно как ты сейчас, плакать на чужом плече, выпустив из себя чудовищную лавину горечи и отчаяния, затаенную боль и тщательно скрытое под миллионами разномастных дверей, замков, сейфов душевное страдание. Но ничего этого нет, мама просчиталась, она ошиблась. Во мне ничего не осталось. Это и есть ее главное заблуждение — она считает мое состояние временным, обратимым. Но это не так. Мама ведь тебе сообщила, как прошли месяцы моей самостоятельной жизни? Вернее, чем они закончилась? — уточняю я.
— Нет, Алекс, она ничего мне не сказала, — чувствую плечом, как моя подруга мотает головой, — сказала, что это не ее тайна. Сказала, если ты, Алекс, захочешь, расскажешь сама.
Стало быть, мать держит слово. Хорошо.
— Ты действительно хочешь знать, что со мной произошло? — спрашиваю я всё тем же абсолютно ровным, спокойным тоном, после чего чуть отстраняюсь и пристально смотрю в ее заплаканные глаза. — С тобой-то что случилось?
Ее губы начинают дрожать, а по щеке ползут слезы сердечной боли. Кажется, я уже догадываюсь, о чем пойдет речь.
— Данила, он… он бросил меня, — осипшим голосом шепчет она, и вновь в отчаянии падает в мои объятия.
Судя по ее состоянию, случилось это сравнительно недавно.
— Когда это произошло?
— Завтра будет месяц, как он ушел от меня, — рыдает она в голос.
Месяц? Ничего себе.
— Ты влюбилась в него, да? По-настоящему влюбилась? — догадываюсь я. Никогда Лера еще не переживала расставание так болезненно и… долго.
Подруга едва заметно кивает.
— Господи, почему так больно? — хриплый и надрывный голос. — Почему так невыносимо хочется умереть?
Принимаюсь гладить ее по голове, стараясь успокоить.
— Это пройдет, — не до конца уверенная в своих словах, говорю я. Со мной, возможно, и случилось чудо, и я забыла, что такое любить от слова совсем. Но я также понимаю, что я — отдельный случай. Авария, кома — это тот переломный момент, который изменил всю мою жизнь. Изменил меня.
Слышала, есть два варианта возвращения с того света. Первый — человек, уже переживший смерть, начинает бояться всего на свете, становится чрезвычайно мнительным, с параноидальными заскоками и порой с реальным завихрением мозгов. Второй же — однажды почувствовав смерть, больше не боится умереть, не видит ни в чем опасности, лишается любых, даже ранее беспокоящих, годами не дающих житья страхов. И вот я отношу себя ко второй категории посткоматозников. Во мне ни грамма страхов, ни комплексов, ни волнения по поводу чужого мнения. Мне плевать, что скажут обо мне другие. И в чувстве пофигизма есть нечто прекрасное, то, что тебя освобождает от общепринятых норм, правил, моды на «идеал». Ты наконец понимаешь, что это так глупо — добиваться чьего-то расположения, одобрения, следовать мировой моде, пытаться слиться с яркой толпой, по факту оказавшейся серой безликой массой, где люди с одинаковым навязанным мировоззрением пытаются вовлечь в свои ряды новых и новых последователей. Говорю же, глупость несусветная — пытаться из одного серого мира войти в другой, в более грязный и гнилой, теряя свою индивидуальность и природную уникальность. Но я это к чему? К тому, что можно самому раскрасить свой серый мир в яркие краски, не следуя ни чьим наставлениям и «полезным» советам. А еще можно, как я, забить на всё и принять свою серость за уникальность, за истинное чудо в твоей жизни, принять всё как есть, забыть о глупых предрассудках, взглянуть на давешние несправедливые предубеждения и переосмыслить их заново. Не идти на поводу чужого мнения. Быть собой и не стесняться этого. Найти новые приоритеты — хоть у меня это еще не очень получается, ведь я не знаю пока, куда двигаться дальше. Впереди размытые дороги, в глазах плотная пелена. Но кое-что я уже твердо решила для себя. Отныне мне больше не нужна любовь, это разрывающее во всех смыслах чувство болезненной привязанности, которое ни к чему хорошему не приведет. Люди уходят, хочешь ты этого или нет, а их словам смысла верить нет, они забывают свои обещания. Поэтому я больше не жду ничего от них. Ни поддержки, ни тепла, ни фальшивых обещаний. Ожидание чего-то хорошего, вечного и безусловного когда-то привело меня к разочарованию. И я больше так не хочу. Нет ожиданий — нет разочарований. И это правильно. Никто по сути никому ничего не должен. А свойство людей — постоянно, каждый божий день, жить ожиданиями, а спустя время неизбежно разочаровываться в собственных, придуманных в голове идеалах, образных представлениях, как всё должно быть, как правильно, как нужно. Это абсурд, эгоизм в чистом виде — подстраивать под себя весь мир.
Что же касается Леры, она сама должна пережить это, чувство потери и раздавленности, должна прийти к своему собственному умозаключению. Да-да, именно умозаключению. Когда сердце разбито, а его острые, ядовитые стекла впиваются в плоть, нужно приложить неимоверные усилия, чтобы переключить видение мира и конкретной ситуации в режим «рабочего головного мозга». Любовь — такая хитрая вещь, отключающая напрочь разум. Думать сердцем человек, увы, не умеет, а с глубоко раненым — тем более. Лера сильная девушка, думаю, она переживет эту боль, включит голову, подумает и решит наконец взять себя в руки и не убиваться понапрасну из-за какого-то там придурка… Это в теории. Но ведь на практике не всё так просто, да?