Генерал мёртвой армии

С моря дул холодный ветер.
Генерал смотрел на север, туда, где на побережье белели виллы начинавшейся пляжной зоны, летние станции железной дороги, высились дома отдыха и отели, в большинстве своем сейчас закрытые.
Они собирали здесь останки солдат, погибших в первый день войны. Уже неделю они двигались вдоль побережья, останавливаясь в тех пунктах, где происходила высадка войск. В каждом таком пункте было свое кладбище.
  
Он хорошо помнил первый день войны, весну 1939 года. Он тогда был в Африке. Вечером по радио передали сообщение: доблестные фашистские войска высадились в Албании. Албанский народ радостно, с цветами, встретил дивизии, принесшие ему цивилизацию.
Затем они получили газеты и, чуть позже, журналы, в которых было много фотографий и репортажей о высадке. Они читали о прекрасной весне, выдавшейся в этом году, о прозрачной чистоте моря и неба в Албании, о пляжах, о любви албанок, о старинных народных костюмах и танцах. По радио ежедневно передавали новости, и по ночам солдаты мечтали, чтобы их перевели туда, на чудесное мирное побережье, под вечные оливы.
Генерал вспомнил, как и сам тогда мечтал, чтобы его перевели в Албанию.
И все-таки судьба распорядилась так, что и мне довелось повоевать здесь, хотя и значительно позже, подумал он. Именно сейчас, двадцать лет спустя, в мирное время.
Он никак не мог решить, что для него было бы лучше.
Рабочие, побросав инструменты поверх ящиков, забрались в грузовик.
Машины тронулись.
Они ехали мимо казавшихся сейчас печальными и заброшенными вилл, с окнами, закрытыми ставнями. Вдоль моря тянулись танцплощадки, со столами и стульями, сваленными в кучи, друг на друга, словно никому больше не нужные воспоминания о лете.
— Здесь повсюду доты, — заметил генерал.
— Им нравится повторять, что Албания — это крепость на берегу Адриатики, — сказал священник.
Генерал отвернулся от берега.
— Вы говорили, что море всегда приносило албанцам несчастья и поэтому они его не любят.
— Верно, — подтвердил священник. — Албанцы словно те существа, которые боятся воды. Им нравится прятаться в скалах и горах. Там они чувствуют себя в безопасности.
Они постепенно удалялись от береговой линии, и уже не видны были ни летние станции железной дороги, ни белые виллы, разбросанные то тут, то там.
— Нам осталось найти всего одного солдата, погибшего в первый день войны, — сказал генерал. — Если это самый первый убитый на войне, в чем я сомневаюсь, то можно сказать, что именно этот несчастный подал всем остальным пример, как говорят местные старики.
— Солдат, погибший в самый первый день… — повторил священник. — Затем нам предстоит еще один тяжелый маршрут, если не ошибаюсь, в предгорьях.
— Совершенно верно, — сказал генерал. — Затем еще два выезда. Потом еще один, предпоследний. А затем последний, — он глубоко вздохнул. — Еще рано думать о возвращении. Слишком рано.
Священник кивнул, соглашаясь.
Тебе-то не терпится, пробормотал про себя генерал. Тебя ждут.
— Давненько мы не встречали наших собратьев, — произнес он вслух.
— Кто знает, где они сейчас копают!
— Наверняка опять на каком-нибудь стадионе, если не на бульваре!
— Дела у них, должно быть, идут неважно, — предположил священник. — Бедолаги!
— Мне до них дела нет, — сказал генерал. — Главное, чтобы они у нас опять не украли какого-нибудь солдата.
Некоторое время оба молчали.
Католический монастырь, где был похоронен одинокий солдат, находился на небольшом холме, у подножия которого дорога раздваивалась.
Они поднялись по склону. Впереди шли генерал со священником, за ними остальные с инструментами в руках.
Перед монастырем было несколько старых могил с каменными крестами и надписями на латыни. Ворота были закрыты. Над аркой были высечены в камне слова: Societas Jesus.
Эксперт долго стучал в ворота, пока не послышались шаги. Седой монах в сутане показался на пороге.
Священник внимательно оглядел странную компанию, и ему понадобилось какое-то время, чтобы понять наконец, о чем идет речь.
— Государственное предписание и дозволение монсеньора у нас с собой, — пояснил эксперт.
Монах внимательно изучил бумаги и, читая их своими бесцветными глазами, шевелил губами, словно что-то жевал.
— Хорошо, — сказал он. — Я сам отведу вас к могиле.
Все последовали за ним вдоль внешней стены монастыря и зашли с задней стороны, где была церковь.
— Вот могила, — показал он.
Могила была скромной, с каменным крестом и каской у изголовья. С каски со временем слезла вся краска, края ее вросли в землю, и весной ее наверняка скрывала пробивающаяся молодая трава.
Один из рабочих лопатой убрал каску. Двое других принялись выворачивать каменный крест, а остальные приготовились копать.
— Как получилось, что здесь всего одна могила? — спросил генерал.
— Этого солдата убил Ник Мартини, — проговорил старый падре слабым глухим голосом.
Когда старик произнес имя Ника Мартини, генерал вопросительно взглянул на священника.
— Какой-то неизвестный местный горец, — пояснил тот.
Дрожащей рукой падре показал туда, откуда, видимо, стрелял этот горец.
— Здесь велись какие-нибудь боевые действия? — спросил генерал.
— Нет, — ответил падре. — Вся эта местность, отсюда и до моря, — сплошные солончаки. Никому и в голову не пришло, что войска могут высадиться в такой глухомани. А Ника Мартини, сына Мартина Ники, он знал.
Он говорил так, словно остальным эта история была известна во всех подробностях.
— Когда я увидел, как он несется по дороге, хотя у него и было ружье на плече, мне и в голову не пришло, что он собирается воевать, потому что горцы всегда так ходят, а по выражению лица нипочем не догадаешься, идут они на базар или на поминки.
Заметив, что его слушают, падре рассказал, как встретил Ника Мартини и спросил его: куда ты идешь, Ник Мартини? А тот ответил: стрелять из ружья. Затем о том, как они вдвоем поднялись на колокольню, откуда был виден берег, почерневший от высадившихся войск. И как он тогда сказал ему: ты не можешь стрелять из Божьего дома, Ник. И как рассердился Ник, и как падре пришлось пригрозить ему отлучением от церкви, и как в конце концов горец ушел в сторону холма и обосновался там.
— Он и в самом деле сражался? — спросил генерал.
— Да, господин. Он стрелял из ружья довольно долго, пока по нему не ударили из миномета.
— Его убили?
— Нет. Мы тоже сначала так подумали, когда его ружье умолкло. Но через некоторое время он словно из-под земли выскочил и снова принялся стрелять, уже с соседнего холма. Там и погиб этот бедолага, — сказал падре, показав на могилу, которую они вскрывали.
— А потом? — спросил генерал. — Что было с этим горцем? Он остался жив?
— Ник Мартини? — Старый священник посмотрел своими выцветшими потухшими глазами в сторону холмов. — Нет, погиб. В тот день он сражался в одиночку еще в трех-четырех местах, пока не выбился из сил. Говорят, когда у него кончились патроны и он увидел, что грузовики с солдатами едут в сторону Тираны, он испустил страшный вопль, как у нас кричат горцы, когда кто-нибудь умирает. Его окружили со всех сторон и изрубили кинжалами.
На несколько секунд воцарилось молчание.
— У Ника Мартини нет могилы, — сказал старый священник, который, наверное, подумал, что теперь они будут искать и его могилу. — Ни знака, ни креста. Только песня осталась о нем. Ее часто поют, особенно в предгорьях, в тех двух селах, — он показал дрожащей рукой куда-то на северо-запад. — В прошлом году приезжала экспедиция из Института фольклора. Среди собранных песен была, если не ошибаюсь, и песня о Нике Мартини. Так потом фольклористы перегрызлись между собой. Некоторые говорили, что она на самом деле гораздо более древняя, но ошибочно ее назвали песней о Нике Мартини. Другие уверяли, что с песнями всегда так: они все старые, как пни. Только ветки и листья на них вырастают новые.