Смерть в Венеции

Что до меня, признаю свою слабость: я не прочь принадлежать к числу таких людей, и мне хочется думать – не важно, по праву или нет, – будто некогда к ним и принадлежал, совершенно «не важно», ибо, давайте уж начистоту: все дело в том, за кого человек себя держит, как себя подает, кем у него хватает уверенности подать себя!
Может быть, я на самом деле отверг «внешнее счастье», отказавшись от службы «обществу», устроив свою жизнь без «людей». Однако какие сомнения в моем довольстве такой жизнью, в нем, само собой разумеется, нельзя усомниться ни на миг, в нем невозможно усомниться, ибо, повторю, и повторю с отчаянной настойчивостью: я хочу и должен быть счастлив! Понимание «счастья» как своего рода заслуженного вознаграждения, таланта, благородства, обаяния, а «несчастья» как чего-то уродливого, презренного, избегающего света, одним словом, жалкого, во мне, если честно, слишком глубоко, чтобы я мог уважать себя, будучи несчастлив.
  
Как же я могу позволить себе быть несчастным? Какую же роль в таком случае мне играть перед самим собой? Разве не пришлось бы мне тогда схорониться во тьме какой-нибудь летучей мышью, сычом и с завистью высматривать «людей света», обаятельных счастливцев? Мне пришлось бы возненавидеть их той ненавистью, которая есть не что иное, как отравленная любовь, – и презирать себя!
«Схорониться во тьме»! Ах, и сразу вспоминается все, что я думал, чувствовал в течение стольких месяцев в связи со своим положением вовне и «философским уединением»! И снова дает о себе знать страх, злосчастный страх! И сознание некоего возмущения перед лицом угрожающей мощи…
Несомненно, нашлось какое-то утешение, отвлечение, обезболивающее средство и на сей раз, и на следующий, и потом. Но оно возвращалось, все это, тысячи раз возвращалось на протяжении месяцев и лет.
XI
Бывают осенние дни, подобные чуду. Лето кончилось, за окном давно желтеет листва, на улицах уже много дней свистит по всем углам ветер, а в сточных канавах бурлят грязноватые ручьи. Ты уже смирился, ты уже, так сказать, подсел на зиму к печке, но в одно прекрасное утро, проснувшись, не веря своим глазам, замечаешь, как сквозь щель между шторами в комнату пробивается узкая полоса сверкающей синевы. В полном изумлении ты вскакиваешь с постели, открываешь окно, тебя обдает волна трепещущего солнечного света, и одновременно сквозь уличный шум ты различаешь болтливый, задорный птичий щебет, а у самого на душе так, будто вместе со свежим, легким воздухом первого октябрьского дня ты вдыхаешь несравненно сладкую, многообещающую пряность, вообще-то свойственную майским ветрам. Весна, совершенно очевидно, что весна, вопреки календарю, и ты набрасываешь одежду, торопясь под мерцающее небо, на улицы, на простор…
Такой нечаянный, примечательный день выдался месяца четыре тому назад – сейчас у нас начало февраля, – и в этот день я увидел нечто удивительной прелести. Я вышел до девяти и, исполненный легкого радостного настроя и неопределенной надежды на перемены, приятные неожиданности и блаженство, взял курс на холм Жаворонков. Я поднялся справа и прошел по хребту, не отклоняясь от края главной эспланады, низенькой каменной рампы, чтобы в продолжение всего пути, занимающего около получаса, беспрепятственно видеть спускающийся ступенями город и реку, излучины которой блестели на солнце, а за ними в солнечной дымке растворялся холмистый зеленый ландшафт.
Наверху еще почти никого не было. Вдоль дорожки одиноко стояли скамейки, то и дело, мерцая белизной в солнечных лучах, из-за деревьев выглядывали статуи, хоть время от времени на них плавно падали увядшие листья. Тишину, к которой я прислушивался при ходьбе, устремив взгляд в сторону, на светлую панораму, ничто не нарушало до самого края холма, где дорожка между старыми каштанами уходила вниз. Тут позади послышался быстро приближающийся стук лошадиных копыт и хруст гравия под колесами экипажа; где-то посередине спуска мне пришлось уступить ему дорогу. Я отошел в сторонку и остановился.
То была маленькая, совсем легкая двухколесная охотничья коляска, запряженная двумя крупными, лоснящимися, энергично фыркающими гнедыми. Поводья держала юная дама лет девятнадцати-двадцати, подле которой сидел пожилой господин внушительной, благородной наружности с седыми, зачесанными вверх усами à la russe [4] и густыми седыми бровями. Слуга в простой черно-серебристой ливрее декорировал заднее сиденье.
В начале спуска лошади замедлили темп, так как одна из них забеспокоилась, занервничала. Она сдвинулась влево в дышле, пригнула голову к груди и с таким судорожным упорством переставляла стройные ноги, что пожилой господин, несколько встревожившись, наклонился, дабы элегантной левой рукой в перчатке помочь юной даме натянуть поводья. Управление коляской, судя по всему, было поручено ей на время и полушутя, по крайней мере она правила с какой-то детской важностью и вместе с тем неопытно. Пытаясь успокоить боязливое, упирающееся животное, она серьезно, возмущенно слегка поводила головой.
Девушка была стройной шатенкой. Волосы, повыше затылка стянутые в тугой узел, на лбу и висках лежали легко, свободно, так что виднелись светло-каштановые пряди; их покрывала круглая темная соломенная шляпка, украшенная лишь тонким плетением из лент. Одета девушка была в короткий темно-синий жакет и простого покроя юбку из светло-серой ткани.
На овальном, утонченных линий нежно-смуглом лице, посвежевшем и порозовевшем на утреннем воздухе, самым привлекательным, без сомнения, являлись глаза: пара узких, удлиненного разреза глаз – тоненький ободок радужки сверкал чернотой; поверх них неправдоподобно равномерными дугами выгнулись будто пером выписанные брови. Нос, пожалуй, был немного длинен, а губам, хоть четким и изящным, полагалось бы быть потоньше. Сейчас, однако, им придавали очарования мерцающие белизной, чуть разреженные зубы, которыми девушка, силясь справиться с лошадью, крепко зажала нижнюю губу, почти по-детски выдвинув круглый подбородок.
Было бы совершенно неверно утверждать, что лицо это отличалось броской, восхитительной красотой. Оно обладало привлекательностью молодости и радостной свежести, и привлекательность эту словно разглаживала, утишала, облагораживала состоятельная беспечность, благородное воспитание и холеная роскошь; представлялось несомненным, что узкие блестящие глаза, с избалованной досадой смотревшие на упирающуюся лошадь, через минуту снова примут выражение уверенного, само собою разумеющегося счастья… Рукава жакета, широко взбитые у плеч, плотно обхватывали запястья, и ничто не производило на меня до сих пор столь неотразимого впечатления изысканной элегантности, как эти узкие, матово-белые руки без перчаток, державшие поводья!
Я стоял на дороге, меня не удостоили и взглядом, коляска проехала мимо, и, когда снова набрала скорость и быстро исчезла, я медленно двинулся дальше. Во мне затрепетали радость и восхищение, но в то же время всплыла какая-то странная острая боль, горькое, распирающее чувство – зависти? любви? – я не смел додумать до конца – презрения к себе?
Пишу эти строки, и мне представляется жалкий попрошайка перед витриной ювелирного магазина, уставившийся на дорогостоящее мерцание сокровищ. В нем никогда не родилось бы отчетливое желание обладать драгоценностями, ибо уже одна смехотворно-невероятная мысль о подобном желании превратила бы его в посмешище в собственных глазах.
XII
Хочу рассказать, как вследствие случайности через восемь дней я увидел юную даму вторично – в опере. Давали «Маргариту» Гуно, и едва я вошел в ярко освещенный зал, чтобы занять свое место в партере, как она появилась с другой стороны в ложе у просцениума слева от пожилого господина. Попутно я отметил, что во мне при этом самым смехотворным образом ненадолго взмыл страх, какое-то смущение и я по непонятной причине тут же перевел взгляд на другие ярусы и ложи. Только с началом увертюры я решился рассмотреть пару немного подробнее.