Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)

— Проснулся, Дмитрий? — с почти отцовской заботой спросил он. Не скрою мне было приятно такое отношение. — Поесть бы тебе надо, — показал он на дымящийся котёл.
Но не успел я сесть на бревна рядом с костром и принять миску, как рядом появилась тень.
— Смотри, — с нескрываемой злобой в голосе произнёс Ярослав.
Я поднял голову, проследив за его вытянутой рукой. Туман над рекой немного рассеялся, открывая вид на противоположный берег.
  
Там, у самой кромки воды, сидел человек.
И честно, я сначала не мог поверить своим глазам, так как он сидел на стуле, аки царь… только слуг с опахалами не хватало. Вот честно, именно такая ассоциация у меня возникла.
Даже с такого расстояния, я легко узнал кто так расселся. И был это никто иной, как князь Иван Юрьевич Патрикеев.
Меня словно кипятком обдало, так взбесила его показная издёвка.
Он не прятался. Он не сидел в шатре, стыдясь своего предательства. Он, СУ-КА, красовался!
Мне захотелось его достать. Уничтожить это самодовольство и стереть эту ухмылку, которую я чувствовал даже за триста метров.
Я шагнул к воде, набрал в грудь побольше воздуха и, сложив ладони рупором, заорал так, что, казалось, связки лопнут.
— Эй, Иуда! Патрикеев! Урод ты паскудный!
Мой голос эхом прокатился над водой, заставив притихнуть лагерь. Патрикеев на том берегу шевельнулся, но не встал.
— Скажи, мразь! — продолжал я орать, выплёскивая всё, что накопилось. — Хорошо ли тебе в шкуре предателя сидится⁈ Не жмёт⁈ Как себя чувствуешь, когда душу продал антихристу⁈ Сколько сребреников отсыпали⁈ Не продешевил?
Рядом со мной тут же оказался Алексей Шуйский. Видимо, он тоже не спал и услышал мой крик. Увидев Патрикеева, он, как и я, побелел от ярости.
— Патрикеев! Пёс шелудивый! — подхватил Алексей, перекрывая мой голос. — Будь ты проклят! Кровь русская на тебе!
Патрикеев на том берегу медленно поднялся. Он поправил шапку, шагнул ближе к воде и, видимо, решив, что расстояние делает его неуязвимым, крикнул в ответ. Ветер донёс его слова, полные яда и высокомерия.
— Шуйский! Пёсий ты выкормыш! И этот… лекаришка при тебе! Тявкаете, как шавки из подворотни! — Он рассмеялся. — Сдавайтесь! Пока я добрый! Алексей, если ты сейчас переплывёшь реку и поцелуешь носок моего сапога… я, так и быть, вымолю для тебя прощение у князя Андрея! Оставлю тебе захудалую деревеньку, будешь там свиней пасти!
Он сделал паузу, словно наслаждаясь эффектом.
— Нечего вам, «героям», под бабской юбкой ходить! Никакой чести для рода в этом нет! Тьфу на вас!
И он картинно плюнул в нашу сторону.
Меня трясло. Но не от страха, а от желания действовать. Я повернулся к Семёну, который стоял рядом.
— Семён, — тихо спросил я, показывая на лук в чехле, прикреплённый на поясе. — Ты сможешь его достать?
Семён прищурился, оценивая расстояние, послюнявил палец, проверяя ветер. Секунда молчания и наконец-то он ответил.
— Нет, Дмитрий, — при этом он отрицательно покачал головой. — Слишком далеко. Шагов триста, а то и больше. И ветер над рекой, видишь, порывистый, с низовий тянет. До берега стрела, может, и долетит на излёте, но вот попасть прицельно… Вряд ли. Только зверьё, — имея виду врагов, — насмешим, да стрелу попортим.
Я скрипнул зубами. Триста метров. Триста проклятых метров безопасности для этой гниды.
И тут меня осенило.
Триста метров… Для лука — предел… А вот для моих «рысей»?
— Семён! — я схватил десятника за плечо. — Пушки! Живо!
— Что? — не понял он.
— Подкатим орудия! — зашептал я, глупо боясь, что меня услышит противник. — Но делаем это тихо! Скроем их за телегами! Пусть думают, что мы обоз двигаем.
Шуйский продолжал перебранку с Патрикеевым, и это было как нельзя кстати.
— Ты, старый козёл! — орал Алексей, размахивая руками. — Да я твою голову на копьё надену, и она там будет висеть до скончания времен!
Этот словесный поединок стал отличным отвлекающим манёвром. Всё внимание Патрикеева и его свиты, которая начала подтягиваться к берегу, поглазеть на представление, было приковано к Шуйскому. Они видели беснующегося воеводу, видели толпу наших воинов, но не смотрели, что происходит в глубине строя.
А там кипела работа.
— Давай, навались! — шёпотом командовал Семён.
Мои парни, поняв задумку с полуслова, подкатили три «рыси» к самому краю вала. Перед ними мы поставили обычные обозные телеги, накрытые рогожей. Со стороны реки это выглядело, как обычная лагерная суета.
— Ядра! — скомандовал я, уже зная, что ещё вчера вся картечь была использована. Я брал её только для показательных стрельб, не думая, что события будут развиваться такой дорогой.
Благо ядер у меня было много…
Мы засыпали порох, и следом с глухим стуком вошли чугунные ядра.
Я подбежал к орудиям. Прицельных приспособлений у нас не было, только прорезь на казенной части, да и подобие мушки на дульном срезе. Чтобы приподнять орудия, мы забили под каждую ось деревянный клин. Другого способа увеличить угол стрельбы, моя конструкция не предусматривала.
Тем временем, Шуйский продолжал разоряться.
— … Ты предал Великого князя! Ты предал клятву! Твоё имя проклято будет в веках!
Патрикеев хохотал в ответ, тыча в нас пальцем. Он чувствовал себя хозяином положения. Он был уверен, что мы бессильны.
Я выставил все три орудия, нацелив их в одну точку — туда, где стоял предатель.
Чуть-чуть развёл стволы по горизонту, чтобы накрыть площадь.
— Семён, к первому! — скомандовал я. — Ярослав, ко второму!
Ярослав, который всё это время наблюдал за мной, молча схватил фитиль. Тогда как я встал к третьему орудию. И в руке уже дымился пальник.
— Готовы? — тихо спросил я.
— Готовы, — выдохнул Семён.
Я глянул на Алексея. Он всё ещё орал, распаляясь всё больше:
— … И отец мой был прав, когда говорил, что от Гедиминовичей только грязь и изм…
— УБИРАЙ ТЕЛЕГИ! — заорал я.
Дружинники, ждавшие сигнала, дёрнули телеги в стороны. И как только они отъехали, открывая нам обзор…
— ОГО-О-ОНЬ!
Я ткнул фитилём в запальное отверстие. Семён и Ярослав сделали то же самое с долей секунды разницы.
Ш-ш-ш…
— БАХ! БАХ! БАХ! — три мощных хлопка слились в один. Орудия дёрнулись в откате, выплюнув клубы густого серого дыма.
В нос ударил резкий запах сгоревшего пороха. Секунду я ничего не видел, только белесую пелену перед глазами.
Но ветер над рекой, сыграл нам на руку. Он мгновенно снёс дым в сторону.
И я увидел… словно в замедленной съёмке, хотя прошло не больше мгновения удара сердца.
Первое ядро ударило в песок в пяти метрах от Патрикеева, подняв фонтан грязи и брызг.
Второе ядро пошло чуть выше, просвистев над его головой и с треском врубившись в кусты позади, срубив молодую иву.
Патрикеев начал поворачиваться, пытаясь бежать. Его рот открылся в беззвучном крике.
И тут последнее ядро. Чьё именно не знаю, но главное, оно ударило беспощадно.
Чугунный шар весом в несколько фунтов* (1 фунт = 409 г.) встретился с телом князя на уровне груди и шеи.
Не было ни крика, ни стона. Голову Патрикеева, вместе с верхней частью плеч, просто снесло. Её оторвало, как сухую ветку, и отшвырнуло назад, в кусты. Тело, превратившись в кровавый обрубок, ещё мгновение стояло, по инерции пытаясь сделать шаг, а потом мешком рухнуло на песок.
На обоих берегах воцарилась мёртвая тишина. Даже река, казалось, перестала шуметь.
Люди стояли, открыв рты. Никто не мог поверить своим глазам. Столь быстрая и жестокая расправа казалась чем-то запредельным. Божьей карой или молнией среди ясного неба.
Патрикеев, ещё секунду назад смеявшийся и суливший нам унижение, перестал существовать. Осталась только груда окровавленного тряпья на песке.
  
И эту тишину взорвал крик.
— УРА-А-А-А-А!!!
Это орал наш лагерь. Тысячи глоток, увидев, как голова предателя отлетела прочь, взревели в едином порыве. Это был крик торжества, крик облегчения, крик радости.