Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ)

Чиркнул кресалом. Береста занялась мгновенно. Пламя лизнуло поленья, и огонь загудел.
Все напряглись. Ерофей сделал шаг назад, ожидая, что сейчас дым повалит в комнату, как это обычно бывало при нарушенной тяге.
Но дыма не было.
Пламя рвануло внутрь, словно его засосал пылесос. Печь загудела — низко, басовито и мощно. Это был звук работающей турбины.
Я закрыл поддувало, оставляя узкую щель. Огонь из оранжевого стал соломенно-желтым, почти белым. Режим максимального дожига.
  
Десять минут. Двадцать.
В гостевой стояла тишина. Карл Иванович нервно теребил пуговицу на жилете. Ерофей щупал изразцы.
— Холодная пока, — буркнул он злорадно.
— Терпение, — сказал я. — Теплоемкость. Слышал о таком?
И тут началось.
Сначала воздух вокруг печи задрожал. Потом тепло пошло волной. Не резким, обжигающим жаром, как от буржуйки, а мягким и плотным излучением.
Стенки печи нагревались равномерно. От низа до самого верха. Мой «колпак» работал. Горячие газы заполнили полость, отдали энергию кирпичу и только потом ушли в трубу.
Через час в комнате стало жарко. Реально жарко. Я снял жилетку. Карл Иванович расстегнул воротник.
— Дров сколько спалили? — подозрительно спросил Ерофей, заглядывая в топку. Там догорали поленья.
— Одну закладку, — ответил я. — Охапку. Раньше, говорите, три воза жгли?
Ерофей побледнел. Он коснулся дальнего угла печи, который раньше всегда оставался холодным. Одернул руку — горячо.
— Свят, свят… — прошептал он. — Как есть чертовщина.
Карл Иванович прошелся по комнате. Подошел к окну. Инея на стеклах больше не было — он стаял, потек ручьями.
Он повернулся ко мне. В его маленьких глазках светилось не просто облегчение. Там светился калькулятор. Он считал, сколько дров можно сэкономить в масштабах дворца. И сколько денег положить себе в карман на этой экономии.
— Ну, фон Шталь… — протянул он, вытирая лысину платком. — Ну, удружил. Ай да сукин сын.
Он подошел ко мне вплотную, не обращая внимания на мой грязный вид.
— Значит так. Ваньке дам рубль на сладости, чтоб молчал про яйца. А ты…
Он оглядел меня с ног до головы.
— Хватит тебе в кочегарке гнить. Срамота это — такому мастеру уголь таскать. С сегодняшнего дня ты — смотритель каминов в княжеском крыле. Жалование положим… ну, скажем, три рубля. И харчи с людской кухни, а не помои.
Три рубля! Это повышение не на одну ступень, а сразу этажа на три. Прямой доступ наверх. Легальный. Без конвоя.
— Благодарствую, Карл Иванович, — я поклонился, стараясь скрыть триумфальную ухмылку. — Рад стараться во благо… теплосбережения.
— И вот еще что, — он понизил голос. — Я сажень дров спишу. По документам проведу. Тебе — слава как мастеру, мне — отчетность и спокойствие. Идет?
Коррупция. Родная и вечная. Я едва сдержал смех.
— Как прикажете. Мне слава не нужна. Мне бы сапоги новые.
— Будут тебе сапоги. С барского плеча найдем.
Когда они ушли, я остался один в теплой, уютной комнате. Прислонился спиной к горячим изразцам своего творения. Тепло проникало сквозь рубаху, выгоняя из тела многодневный озноб.
Я посмотрел на свои руки. Сбитые, в ссадинах, перемазанные глиной. Руки инженера, который хакнул реальность.
«Уровень пройден», — подумал я.
Теперь я не «тот подозрительный мужик из подвала». Теперь я — Мастер. Человек, который приносит тепло. А к теплу тянутся все. И слуги, и генералы, и… великие князья.
* * *
Социальный статус — штука осязаемая. В двадцать первом веке он измеряется моделью смартфона и цветом пропуска в бизнес-центр. В девятнадцатом — сапогами.
Я шел по коридору северного крыла, и мои новые (ну, слегка поношенные, с барского плеча лакея) яловые сапоги издавали тот самый солидный, уверенный скрип, который открывает двери лучше любого ключа. На мне был синий суконный кафтан — чистый, без дыр и угольной пыли. Я был вымыт в бане, побрит трофейной бритвой и пах не протухшими щами, а дегтярным мылом.
Карл Иванович сдержал слово. Я больше не был «тем чумазым из подвала». Я был Максимом, смотрителем каминов. Человеком-функцией, у которого есть доступ в святая святых.
Но главное было не в сапогах. Главное — в голове.
Я шел к Николаю. Официально — проверить дымоход в учебной комнате. Карл Иванович, кстати, похлопотал перед Ламздорфом о моем нахождении в любых палатах дворца, где есть печи или камины. Неофициально же — я шел на очередной сеанс терапии. Только пациентом был не я, а будущий император, а лекарством — не таблетки, а инженерная мысль.
Я услышал его еще за дверью.
— Дрянь! Кривая, тупая дрянь!
Звук чего-то, с силой швырнутого об пол. Звон металла. Потом глухой удар кулаком по столу.
Я деликатно постучал и, не дожидаясь ответа (привилегия истопника — огонь не ждет этикета), скользнул внутрь.
Кабинет тонул в сизом сумраке зимнего вечера, разгоняемом лишь парой свечей. Николай сидел за огромным столом, вцепившись руками в волосы. Перед ним лежал лист ватмана, истерзанный, в чернильных кляксах и дырах от циркуля. На полу валялась готовальня — дорогой, красного дерева футляр был раскрыт, инструменты рассыпаны.
— Ваше Высочество? — тихо окликнул я, прикрывая дверь.
Он резко вскинул голову. Глаза красные, воспаленные. На щеке чернильное пятно. Вид затравленного волчонка, которого загнали в угол не охотники, а собственная беспомощность.
— А, это ты… — выдохнул он, и плечи его чуть опустились. — Заходи. Топи. Хоть сгори тут всё к чертям.
Я подошел к камину, привычно поворошил угли кочергой, создавая уютный шум. Но смотрел я на стол.
— Фортификация? — спросил я буднично, кивнув на истерзанный ватман. — Бастионный фронт?
— Это ад! — выпалил Николай. Голос его дрожал от бессильной ярости. — Генерал Опперман требует сдать чертеж к утру. «Чистота линий! Геометрическая точность!» А как тут будет точность⁈
Он схватил с пола циркуль и ткнул им в сторону листа.
— Грифель крошится! Линейка скользит! Чернила расплываются! Я провожу линию, а она… она живая! Она дрожит! Я хочу создать идеальную фигуру, а выходит… грязь.
Я подошел к столу. Взглянул на «инструмент».
Дорогая готовальня, спору нет. Бронза, сталь. Но грифель в циркуле был заточен конусом — как обычный карандаш для рисования котиков. Линейка — красивая, полированная, из черного дерева, но без фаски.
— Ваше Высочество, — я взял циркуль. — Вы когда-нибудь пробовали резать хлеб ложкой?
Он моргнул, сбитый с толку.
— Нет… Зачем?
— Вот и чертить этим, — я покрутил инструмент, — это как резать хлеб ложкой. Можно, но крошек будет много, а ломти кривые. Инженер начинается с инструмента.
Я сел на стул напротив. Наглость? Возможно. Даже скорее всего однозначно да.
— Дайте мне нож. И наждачную бумагу, если есть. Или хотя бы грубый картон.
Николай молча выдвинул ящик, достал перочинный ножик с перламутровой ручкой.
— Смотрите, — я поднес циркуль к свече. — Конус — это для художников. Им нужны полутона, штриховка. Инженеру нужна Линия. Абсолютная. Безжалостная. Одинаковой толщины от начала и до конца.
Я начал резать грифель. Не по кругу, а стесывая с двух сторон.
— Мы делаем «лопаточку», — объяснял я, сдувая черную пыль. — Плоский срез. Своего рода долото.
Я работал медленно, чувствуя на себе его взгляд. Николай успокаивался. Мои движения действовали на него как гипноз.
— Теперь доводка, — я потер грифель о шершавую подложку бювара, полируя грани. — Вот.
Я провел циркулем по чистому краю бумаги. Идеальная, тончайшая, звонкая дуга. Черная волосинка, упавшая на белый снег.
  
— Попробуйте.
Николай взял циркуль. Осторожно, с недоверием. Поставил иглу. Провел окружность.
Линия была безупречна.
— Ох… — вырвалось у него.
— Едем дальше, — я взял линейку. — Красивая вещь. Но скользкая, как политик. Вам нужна рейсшина. Т-образный угольник. У вас есть?