Космос.Today (СИ)
Я подобрался к раненой в икру моложавой тетеньке, распотрошил вторую аптечку и занялся раной. Тетенька сдавленно стонала, но — точно не так, как должен вопить человек, которому мышцу насквозь пробила пуля калибра 5,45! Да простит меня Бог, но мне казалось, что она играет — как плохая артистка.
Раиса оторвалась от прицела, посмотрела на мои манипуляции с ранеными и спросила:
— Воевал? Военный медик?
— Журналист, — покачал головой я, туго накладывая повязку пациентке. — А ты? Чечня, Грузия, Сирия?
— Белоруссия, Октябрьский партизанский край, — откликнулась девушка. — Ну — Рудобелка, Полесье.
Я только головой дернул. Рудобелка, ну надо же! Это чего — 1941−44 выходит? Но не восемнадцатый же год? В любом случае — мощная мадмуазель! Скорее даже — мадам… По лестнице спустился Палыч, выражение его конопатого лица было странным. Он прошел по залу и уселся на стол, прямо между двумя употребляющими десерты дамочками самого ухоженного вида:
— Они тут реально — зомбированные, — сказал он. — Ведут себя так, как будто нас нет! И ухи. Ухи-ухи-ухи… Острые ухи у них, как в том дебильном кино про кольцо и Сарумяна. Вот, посмотри на любого из них. Натуральные эльфы! Какая-то дрочь! — почти простонал он и потер лицо. — Да и похрен, я на крышу нашел проход, можно попробовать пройти по верху. Дронов Рая постреляет…
А потом продекламировал:
— Вдоль маленьких домиков белых
Акация душно цветет.
Хорошая девочка Рая
На улице Южной живет!
И посмотрел на девушку, лихо ей подмигнув.
— Туебень, — сказала Раиса. — В стихотворении была Лида. И сейчас — Лида, но она там лежит, на пустыре.
— И что теперь, не жить? — фыркнул Палыч оптимистично. — «Вы — привлекательны, я — чертовски привлекателен…»
— Мне сто три года, — отчеканила девушка и перехватила винтовку поудобнее. — Показывай проход на крышу.
— А мне — шестьдесят четыре! — откликнулся неунывающий молодой солдат. — У каждого свои недостатки. Сорока, ты долго там будешь копошиться? Не видишь — им похер на своих. Во дурак… Ты еще и время наложения жгута пишешь? Щепетильный какой!
Я в это время закончил перевязывать голову третьему раненому и потихоньку распустил жгут у мужика с простреленной рукой. Все-таки этот гемостатик в спрее — что-то фантастическое. Минуты три-четыре прошло, а такой эффект! Ничего не кровит, затянуло просто отлично. Глядишь — дождутся болезные нормальной медпомощи.
Собрав из трех распотрошенных аптечек одну, я прицепил ее на пояс, повесил на шею винтовку — и двинул за Палычем и девушкой наверх. Что там Раиса сказала — ей сто три года? Все-таки Великая Отечественная, а не гражданская война, получается.
Гражданская — это был бы слишком сильный удар по моей и без того расшатанной психике.
* * *
Спустя некоторое время мы уже бежали по крыше, бухая ботинками по черепице. Чуть впереди и внизу солдаты вели бой, закрепившись среди передвижного парка аттракционов в скверике. Грохотали очереди, слышались звуки разрывов. Пахло…
А ничем не пахло. Вообще — никакого обоняния, как после гребаного ковида. И это тоже было очень и очень неправильно, но думать и анализировать происходящее было некогда.
Наши отражали контратаку андроидов, которые под прикрытием тяжелой техники — трех белых фургонов с водометами — двигались по бульвару. Их цель оставалась прежней: добраться до людей, вцепиться хоть в кого-то, парализовать электрошоком… Если им это удавалось — пленных утаскивали в машины, вырубали и грузили в кузова штабелями.
Несколько раз солдаты пытались рвануть вперед, пробиться к фургонам, вытащить своих — но тщетно. Струи воды из мощных водометов сшибали их с ног, не давали подойти. И снова все возвращалось на круги своя: роботы рвались вперед, наши выстрелами из винтовок укладывали их на землю одного за другим, но это ни на что не влияло, чертовы железяки набегали волнами!
Мы с Палычем и Раисой заняли позиции у парапета на крыше и открыли прицельный огонь, выбивая самых прытких роботов. Эффект от нашей стрельбы имелся, но не критичный, противник не обращал на нас внимания, пер и пер вперед. Хорошо, хоть дроны в воздухе не мелькали… Я в какой-то момент решил проверить тылы: сквозь прицел глянул на место нашей высадки и матюгнулся: на пустыре происходило ровно то же самое, что и здесь, на площади! Парализованных солдат одного за другим укладывали в бездонное нутро белых машин.
Гранатометы молчали: по понятным причинам ни один из наших не решился стрелять по технике, битком набитой людьми… А винтовочные пули не пробивали бронированные щитки, прикрывающие колеса, не брали армированные стекла. Однако, слабое место у фургонов имелось, и Раиса вычислила его первой: тщательно прицелившись, она двумя выстрелами сбила ствол водяной пушки у одного из броневиков.
— Огонь по водометам! — выкрикнул крупный голубоглазый парень внизу. Он явно уже стал кем-то вроде лидера, по крайней мере — его слушались.
Тактика сработала: со сбитыми водометами фургоны не могли сдерживать атаку солдат, и, закрывая на ходу двери, бросив под огнем человекоподобных дроидов, машины стали сдавать назад, покидая поле боя.
— Ура-а-а-а-а!!! — заорали внизу.
— Перезарядиться, перевязаться, помочь товарищам! — командовал голубоглазый. — Пять минут — и продолжаем наступление! Приказ все слышали? Наша цель — телецентр! Эвакуация — только там!
У нас на крыше тоже появилась небольшая передышка, по крайней мере — мы смогли отдышаться.
— У меня рак, ребята. Неоперабельная карцинома, — вдруг сказал Палыч, который привалился к парапету и смотрел в синее небо на проплывающие мимо плюшевые облака. — Вот я и завербовался. Контракт на десять лет, зато буду как новенький. Как я сейчас выгляжу?
— Как двадцатилетний туебень, — припечатала Раиса.
— Ну, с тобой все понятно, тебе сто три, — хохотнул новоиспеченный двадцатилетка. — Но молодцом, молодцом! Железная леди! Партизанка! Снайперша! И просто красавица! А ты, Сорока? Какого хрена ты вписался в эту дрочь? И на сколько заехал?
— Авария, — я отвлекся от разглядывания места нашей высадки — там дроиды уже догрузили всех наших.
Настроение было поганое, меня очень сильно напрягала неправильность, даже — некая искусственность происходящего. Но Палычу я ответил:
— Контракт на двадцать пять лет.
— Так сильно поломался? — удивился он. — Что — совсем в фарш?
— Нет, я-то в порядке. Просто…
Мне жутко не хотелось об этом говорить.
— Что — просто? — Палыч не отставал.
— Что самое худшее может случиться в жизни? — вдруг неожиданно для самого себя рявкнул я. — Такое, хуже которого и не придумаешь?
— Я бы сказал — рак, — почесал затылок Петрович. — Но Рая наверняка вспомнит чего похуже. Она же нацистов видела.
Раиса встала, отряхнулась и стала поправлять снаряжение, глядя при этом на меня испытующе. Мне стало тошно, но казалось — ответить стоит.
— Был гололед, зима, фонари не работали, — говорил я с усилием. — Ехал мимо детского садика, там кусты у дороги. Мамашка молодая выскочила черт знает откуда, толкала перед собой коляску, за руку держала девочку…
— Ёлки зеленые, — пробормотал Палыч. — И чего?
Раиса потерла глаза.
— Чего… — я пожал плечами. — У мамки множественные переломы, у старшей — черепно-мозговая травма, малышка — в реанимации. Я — здесь. Двадцать пять лет! Да и по хрен. Зато их всех подлечат, и мамка малых снова в садик поведет на своих ногах. И все у них будет хорошо.
Эти двое переглянулись, и Раиса сказала странным голосом:
— Ну ты прям это… Рыцарь печального образа! Благородный дон! Я думала — такие все вымерли…
Я только вздохнул, встал и заглянул за парапет, оценивая обстановку, а потом свесил ногу наружу, нащупывая пожарную лестницу:
— Погнали? Наши почти прорвались.
Словно подтверждая мои слова, внизу взорвался один из фургонов. У кого-то не выдержали нервы, пальнули-таки из гранатомета… Какая жесть, а?