"Фантастика 2026-39". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Мы начали оперировать утром и закончили только глубокой ночью. Все, кого мы могли спасти, были спасены. Теперь нам нужны были хотя бы сутки покоя, чтобы солдаты пришли в себя и смогли пережить транспортировку. Получится ли?.. Другие доктора нервничали, а вот я почему-то верил в своих офицеров и солдат. Точно получится! Я постарался переключиться на что-то другое, и взгляд невольно остановился на докторе Слащеве.
Он принял мою помощь, согласился с моими методиками, но теперь неотрывно следил за своими пациентами, фиксируя все детали в записной книжке. Что характерно: больше всего сомнений у него вызвали не швы или методы ампутации, а мое требование держать раны открытыми. Обрабатывая палатки с больными и следя за допуском посторонних, я не боялся новых заражений. А на открытой ране проще было следить за возможным загноением, да и просто насыщение тканей кислородом ускоряло процесс заживления и снижало риск того же столбняка.
В это время еще не было известно, но столбняк обретает свои патогенные свойства, только когда в ткань не попадает кислород. С ним бактерии могут жить в нас годами, и ничего страшного. А потом – например, прилетает пуля. Сама рана кажется нестрашной, вот только пуля – это не только дырка в теле, но еще и ударная волна, которая разрушает все вокруг, закупоривает сосуды, лишая ткани того самого кислорода. И вуаля, встречайте его величество столбняк. В XIX веке эту проблему, еще не осознав ее сути, догадались лечить иссечением ткани вокруг ран, но этого не всегда было достаточно. А до сывороток, которые могли бы кардинально все изменить, было еще далеко.
Тем не менее пока мы справлялись и так. Новые методы даже в течение одного дня показывали лучший, чем раньше, результат, и многие полковые врачи брали их на вооружение. Если раньше мы словно не слышали друг друга – военные отдельно, медики отдельно – то теперь стена начала крошиться, и появились дыры, через которые мы смогли разглядеть, что на самом деле сражаемся на одной стороне.
– Вы хорошо поработали, доктор, – пожал я руку Слащеву. – Я спать. И будите меня, только если кто-то начнет умирать.
– А если японцы?
– Если японцы, то Врангель их просто порубит, ничего страшного, – я дошел до своей кровати, споткнулся и упал.
Появилось страстное желание так и уснуть, но я взял себя в руки. Пытаться отдохнуть в верхней одежде – это бесполезная затея. Толстые швы, складки – они гарантированно передавят часть малых, а то и больших сосудов, и все. Весь отдых, считай, насмарку, сколько в таком виде ни полежишь, потом все равно встанешь разбитым. Так что, хочешь отдыхать, делай это правильно.
Я поднялся, стянул одежду и только после этого позволил себе отключиться.
Глава 19
Утро встретило щебетом птиц. Я не специалист, но Врангель, поймавший меня сразу у выхода из палатки, радостно просветил, кто тут водится. На фоне сосен и дубов порхали щеглы, зимородки и кукушки. В вышине кружилось несколько ястребов, а прямо в лагере бесстрашно прыгали туда-сюда десятки вездесущих воробьев.
Я словно впервые увидел всю эту природу, а еще огромные уходящие вдаль поля. Возле железной дороги, вдоль которой я путешествовал раньше, и особенно в горах на границе с Кореей это было не так заметно. Но здесь им не было конца, и я неожиданно осознал, зачем России нужна эта самая Маньчжурия.
– Смотрите, какая тут земля жирная, – я присел, пропуская черные комья сквозь пальцы. – Представляете, что будет, когда достроят железную дорогу, и этот хлеб отправится в Россию?
– А у нас не хватает хлеба? – задумался Врангель.
– Кубанская, Черноморская, Таврическая губернии – там хватает. Но в остальной России климат так себе. Помните голод 1891 года?
– Больше двадцати губерний пострадали…
– Но это я далеко копнул, недавно же, в 1902-м, тоже был неурожай, и даже сейчас его последствия гуляют по стране. Цены выросли, запасов не хватает. А с Маньчжурией – будет голод на западе, восток прикроет. Будет голод на востоке, придет очередь запада.
– Если хозяева этого не хлеба не решат, что лучше продать его за границу, – неожиданно зло ответил Врангель, смутился и тут же перешел к делу: – Тут вестовой прискакал от Семена. У них пока все хорошо – японцы вытянулись за ними, дистанцию держат… Но если у вас есть вопросы, то я его задержал, чтобы вы сами все могли спросить.
– Не нужно, – я покачал головой. – Раз хорошо, значит, хорошо. Ждем.
И мы ждали. Раненые постепенно приходили в себя, нестроевые чины готовили места для транспортировки, отряд Врангеля патрулировал окрестности. Но японцы пока были сосредоточены на нашем главном отряде, уходящем вглубь их возможного тыла. Я даже задумался, а не получится ли на самом деле превратить этот удар из возможной опасности в реальную, но… Слишком рискованно, слишком мало шансов, да и отдых был просто необходим солдатам, которые так долго находились в постоянном движении.
Пошел второй день, мы со Слащевым осмотрели раненых и приняли решение, что теперь на самом деле можно выдвигаться. Потом мы ждали посланника от остальных наших частей, строили маршруты отхода, чтобы как можно дольше сохранять угрозу удара по разным направлениям и в то же время начать движение в сторону Ляояна. А после и нам пришлось включиться в ритм постоянного движения. Переходы, отдых, переходы.
Через пять дней нас встретили явно не ожидавшие нашего возвращения знакомые по Ялу казаки Мищенко. До Ляояна оставалось всего ничего. Тогда я собрал всех своих офицеров и приказал построить солдат. Мы возвращались домой, мы возвращались с победой, а значит, должны были сделать это как положено.
– Доронин! – мой крик разлетелся во все стороны. – Вы же помните, к чему мы готовились?
– Конечно, господин полковник! – Капельмейстер засиял и принялся гонять своих музыкантов вместе с остальными.
Начали мы с полкового марша – в это время у каждого он был свой. Сначала сыграли наш, потом 11-го стрелкового, и наконец, как раз когда мы приблизились к первым позициям нашей армии, Доронин бахнул «Господ офицеров». Может быть, не идеальная песня, но очень уж хорошо получилось ее переделать. За Россию, за империю, до конца! Люди прониклись, а когда все хором выводили «офицеры и дворяне, пусть империя сияет», поручик Славский, сидевший вместе с выздоравливающими ранеными, даже прослезился.
Не знаю, как это выглядело со стороны. Чванство? Ненужная суета? Возможно, так думал кто-то из идущих рядом или же встречающих нас растерянными взглядами офицеров и солдат. Но я просто представлял на нашем месте легион, вернувшийся в Рим с победой. Тех, кто заслужил свою минуту славы и триумфа. И эта уверенность вместе с песней расползалась во все стороны: наши, чужие солдаты – все начинали улыбаться. Кто-то пел, кто-то хлопал, кто-то выдыхал, неожиданно осознавая, что впервые с начала этой войны случилось что-то хорошее.
* * *Полковник Одишелидзе искренне переживал. Битва на Ялу пошла совсем не так, как он ожидал: пушки застряли, корпус отступил и фактически попал под переформирование. Генерал Засулич был фактически понижен до командира дивизии, его собственная судьба и вовсе оказалась под вопросом, и было совершенно непонятно, что делать. Когда в одном месте столкнулись такие фигуры, как наместник Алексеев и бывший военный министр, а ныне главнокомандующий армией Куропаткин, все обычные способы решения проблем как-то разом перестали работать.
Вот и сейчас Одишелидзе почти удалось подобраться к этой парочке, последние несколько дней только и делающей, что делящей полномочия, но что дальше – у полковника пока не было ни малейшей идеи.
– И все же я считаю, что запрет Витгефту выводить корабли из Порт-Артура – это ошибка, – Куропаткин продолжал какой-то их с наместником спор.
– Вы не были на месте после смерти адмирала Макарова, – возражал Алексеев, и тут сила была на его стороне. Именно он приехал в осажденный город после трагедии «Петропавловска», когда флот потерял на минном заграждении своего командира. – Мало того, что Степана Осиповича не стало, так у нас за короткое время без боя выбыл из строя уже второй эскадренный броненосец! На стороне японцев разом оказались и инициатива, и преимущество в силе. Потеряй мы еще хоть один корабль, и они бы получили возможность использовать флот для полной поддержки операций на суше.