Метка сталкера (ЛП)

Я проскальзываю в квартиру Окли Новак, как призрак, мои шаги бесшумны на паркетном полу. Пахнет тайской едой на вынос и чем–то цветочным, что обволакивает мой мозг и дёргает за струны. Не духи. Возможно, шампунь.
Квартира пуста, как и подтвердило моё наблюдение. Она ушла сорок три минуты назад, направившись к зданию «The Boston Beacon», с  сумкой через плечо и решимостью в походке. Судя по её обычному рабочему дню, её не будет как минимум ещё шесть часов.
  
Вполне достаточно времени, чтобы познакомиться с её частной жизнью.
– Посмотрим, какие секреты ты хранишь, мисс Новак, – шепчу я, хотя в этом нет необходимости. Слова повисают в тихой квартире, и моя единственная аудитория – брошенная кофейная кружка на столешнице, с размазанной помадой на ободке.
Квартира меньше, чем я ожидал. Лофт в индустриальном стиле с открытой кирпичной кладкой и трубами. Зарплаты криминального журналиста надолго не хватает в Бостоне.
Пространство разделено на хаотичные сектора. Рабочая зона, зона сна, кухня и то, что выглядит как зона падения от изнеможения, состоящая из потёртого кожаного дивана, обращённого к скромному телевизору.
Я начинаю с её доски расследований. Она... впечатляет.
Доска доминирует на стене в гостиной – шедевр одержимости. Красные нити связывают фотографии с мест преступлений, записи неразборчивым почерком и газетные вырезки. Всё размечено и отсортировано.
Я наклоняюсь ближе, изучая её работу над делом Галерейного Убийцы. Мои губы дёргаются в непроизвольной улыбке. Она хороша.
– Ну–ну–ну, – бормочу я, постукивая пальцем по фотографии самой последней композиции Кэллоуэя. – Как ты это достала?
Полиция никогда не передавала эту фотографию прессе. Ту, что показывает точное расположение отрубленной головы. У большинства журналистов был доступ только к отцензуренным версиям. Но вот она, во всей красе высокого разрешения, на её доске.
Мой взгляд перескакивает на её рукописные заметки рядом с фотографией.
Брызги крови не соответствуют удару. Вероятно, инсценировка.
Меня цепляют и другие детали. Конкретная композиция, в которую была уложена вторая жертва. Точный временной промежуток, установленный для первого убийства. Следы специального художественного фиксатива, найденные на всех трёх сценах.
– А ты без дела не сидела, не так ли? – шепчу я, и в груди что–то сжимается – нечто среднее между восхищением и тревогой.
Она неумолима, как собака, вцепившаяся в кость. Я не могу решить, делает ли это её храброй или глупой. Или и тем, и другим. Вероятно, и тем, и другим. Определённо и тем, и другим.
Я уже собираюсь отойти, когда мой взгляд замечает вторую доску. Меньшую, пристроенную в углу, словно нечто второстепенное. Или секрет.
Ричард Блэквелл смотрит на меня из центра этой доски. Солидные седые волосы, холодные глаза, улыбка президента компании. Человек, который финансирует половину политиков Бостона, а второй половиной владеет.
Фотографии его особняка, его расписания, его известных знакомых. Стрелки, связывающие его с подозрительными смертями, с пропавшими без вести, с засекреченными судебными делами.
Я подхожу ближе, пульс учащается. Почему она расследует Блэквелла? Нет очевидной связи с делом Галерейного Убийцы. Это что–то другое.
Я пробегаюсь по её заметкам. Фразы бросаются в глаза. «Дело отца...» «Возможная связь...» «Коррумпированный капитан полиции...»
Мои пальцы замирают над краем фотографии, заправленной под другие. На снимке молодой Блэквелл пожимает руку полицейскому перед зданием ратуши.
Я снимаю на телефон всю её доску расследований.
Её стол – это зона контролируемой катастрофы. Блокноты, испещрённые аккуратным почерком. Полицейский сканер. Три пустые кофейные кружки. Ящик, заполненный – я открываю его – одними шоколадками, рассортированными по... типу эмоционального кризиса? Надписи заставляют меня замереть.
– «Баунти… на грани срыва»... «Сникерс.. на случай дедлайна»... «Киткат… когда убийца уходит от правосудия»? – читаю я, и на моих губах появляется улыбка. 
Что это за женщина?
Я перехожу на её кухню. Холодильник при открытии являет собой кулинарный кошмар. Энергетические напитки. Полусъеденные контейнеры с китайской, тайской и индийской едой на вынос. Тревожное количество плавленных сырков. Соусы с сомнительными сроками годности.
Ни единого овоща в поле зрения.
– И как ты до сих пор жива? – бормочу я. В моём холодильнике – контейнеры с едой, рассортированные по соотношению макронутриентов и срокам годности.
Далее – ванная. Стандартные туалетные принадлежности. Баночки с рецептурными препаратами – снотворное и антациды. Учитывая её диету, неудивительно. В душе дорогой шампунь, но дешёвый гель для душа. Приоритеты.
Наконец, её спальня. Я замираю на пороге, осознавая, что переступаю черту другого рода. Наблюдение – это одно. Клиническое, отстранённое. А это кажется более... интимным.
Её кровать не застелена, простыни скомканы, словно она и во сне сражается. Я подхожу медленно, чувствуя, как учащается пульс. Не давая себе времени передумать, я наклоняюсь и глубоко вдыхаю там, где её голова лежит на подушке.
Розы и пионы.
На мгновение – всего на мгновение – я представляю её там. Тёмные волосы рассыпаны по подушке. Член дёргается. Я выпрямляюсь, встревоженный своей реакцией.
Я здесь, чтобы оценить угрозу, а не... что бы это ни было. Соберись. Ты профессионал, а не подросток с проблемами границ и черезчур активным воображением.
Камеры нужно разместить оптимально.
Я достаю из кармана куртки три беспроводные миниатюрные камеры. Каждая меньше кнопки, лучше любого коммерчески доступного аналога, с улучшенной работой при слабом освещении и активацией по движению для экономии заряда.
– Давай познакомимся как следует, Окли Новак, – шепчу я, перекатывая её имя во рту, словно дорогой виски.
Первая камера должна охватывать её доску расследований. Я нахожу идеальное место на книжной полке напротив стены, между двумя книгами о реальных преступлениях в твёрдом переплёте. Я выравниваю её, затем проверяю угол на своём телефоне. Идеальный обзор обеих досок.
– Какие связи ты найдёшь дальше? – размышляю я вслух. Её методология завораживает. То, как она отслеживает Галерейного Убийцу, показывает интуицию на грани сверхъестественного. Если она продолжит в том же духе...
Я отмахиваюсь от этой мысли и перехожу к установке второй камеры. Гостиная требует более широкого охвата. Мне нужно видеть каждого посетителя, каждый разговор. Я нахожу на потолке датчик дыма, вскрываю его и помещаю камеру внутрь. Поле зрения камеры охватывает всю основную жилую зону, включая входную дверь.
Теперь самое интрузивное размещение (примечание: технический термин оставлен намеренно для подчеркивания склада ума Зандера, ведь он убеждает себя, что он на работе). Я снова стою в дверях её спальни, нервно переминаясь. Я наблюдаю за целями, а не за угрозами, которые ещё ничего не сделали.
– Это необходимо, – говорю я себе, направляясь к её прикроватной тумбочке. – Это защита.
Для неё. Определённо для неё. Если Торн узнает о её расследовании... Я просто создаю систему раннего предупреждения. Как датчик дыма, но для клуба убийц.
Я устанавливаю третью камеру над её шкафом, направляя её так, чтобы охватить всю кровать и дверной проём.
Я в последний раз окидываю взглядом её спальню, пытаясь игнорировать то, как запах её духов всё ещё застревает в моих ноздрях. Что–то в этой женщине пробралось мне под кожу так, что мне стало глубоко не по себе. Я пересекаю границы, которые сам для себя установил.
  
Я в последний раз проверяю каждый канал на своём телефоне. Все три камеры передают сигнал. Работа завершена.
«Я – возмездие. Я – ночь. Я... чертовски голоден».
Её ящик с экстренным перекусом манит меня. Не стоит. Но один «Киткат» не будет замечен, верно?
Шоколад с удовлетворяющим хрустом ломается у меня в пальцах.