Метка сталкера (ЛП)

Он приближается. Мне следует бежать. Кричать. Что–то делать. Но тело отказывается подчиняться. А часть меня – та, что я скрывала годами, – хочет увидеть, что будет дальше.
Щелчок снятия с предохранителя рушит все надежды остаться незамеченной.
Когда он заходит за угол стола с наведённым оружием, я всё ещё застыла на месте, прижимая к груди фотоаппарат, словно щит.
Его глаза расширяются за маской. На нём полный пластиковый комбинезон поверх одежды, на руках – хирургические перчатки.
  
– Окли? – Пистолет опускается. – Какого чёрта ты здесь делаешь?
Мой желудок восстаёт против извращённого любопытства моего разума. Я показываю один палец в отчаянном жесте «секундочку», бросаюсь к мусорной корзине у стола и опустошаю в неё всё содержимое своего желудка. Конвульсии сотрясают всё моё тело, слёзы текут по лицу.
Клиническая часть моего мозга отмечает, что у меня шок. Остальной части меня слишком плохо, чтобы заботиться об этом.
Когда спазмы наконец отступают, я вытираю рот тыльной стороной ладони, сжимая мусорную корзину мёртвой хваткой, словно это последняя шлюпка на «Титанике». Унижение жжёт сильнее, чем кислота в горле. Ничто так не говорит «воспринимай меня всерьёз как твоего сообщника в убийстве», как украшение чьей–то мусорной корзины своим полуд переваренным обедом.
– Я знала, – выдавливаю я, голос сорванный. – Я знала, что ты убийца. – Новая волна тошноты грозит вырваться, но я проглатываю её силой воли. – Я хотела показать тебе, что я справлюсь. Что я могу помочь с Блэквеллом.
Я жестом указываю на операционный стол, сосредотачиваясь буквально на чём угодно другом.
– Что ж, это прослушивание прошло просто замечательно. От крутого потенциального напарника до блюющего беспорядка за шестьдесят секунд. Но я могу улучшиться. Обещаю.
Рвение в моём голосе удивляет даже меня. Что именно я обещаю?
Зандер смотрит на меня, маска всё ещё на месте, глаза нечитаемы. Пистолет теперь висит у его бедра. Его свободная рука сжимается и разжимается, сдержанный человек, борющийся с вышедшими из–под контроля обстоятельствами.
– Ты следила за мной. – Не вопрос. Его голос звучит иначе. Собранный, контролируемый, такой, каким я раньше его не слышала. – Ты видела всё.
В словах звучат нотки недоверия. Мастер слежки, за которым следили, не заметив. Его идеальная система скомпрометирована.
Я киваю, не доверяя себе снова заговорить. Мой желудок сжимается, но извергать уже нечего.
– И ты пришла сюда добровольно? – Недоверие в его голосе было бы почти комичным в другом контексте. – Зачем? Наблюдать? Участвовать? Сдать меня?
– Мне нужно было увидеть, – говорю я, отодвигая корзину и снова вытирая рот. – Мне нужно было увидеть, что это на самом деле значит.
Он снимает маску.
Я сглатываю, когда он открывается мне. Острые скулы, сильная челюсть с лёгкой щетиной, и губы, которые не должны выглядеть так чувственно на ком–то, кто только что сверлил череп человека.
– О, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться.
Он так же прекрасен, как я помню. Дикой, притягательной красотой, от которой мой и так неустойчивый желудок кувыркается уже по другим причинам. На его шее брызги крови, словно багровые созвездия на бледной коже, и я ненавижу себя за то, что всё ещё нахожу его привлекательным.
То же болезненное любопытство, что влечёт меня на места преступлений, превратилось во что–то иное, что я отказываюсь называть.
Его глаза сужаются, по лицу пробегает недоумение.
Зандер протягивает мне бутылку воды с ближайшей тележки вместе с маленькой жестяной коробочкой мятных леденцов. Я полощу рот и сплёвываю в мусорную корзину, затем с благодарностью кладу леденец в рот. Прохладная мята помогает успокоить желудок и заглушает остаточный привкус желчи.
– Спасибо, – выдавливаю я, снова вытирая рот чистым платком, что он предлагает.
Он кивает, затем открывает ящик с припасами и достаёт защитный пластиковый костюм, похожий на его собственный.
– Надень это поверх одежды, – говорит он просто. – И эти. – Он протягивает мне пару хирургических перчаток.
Я натягиваю снаряжение дрожащими руками, пластик хрустит при каждом движении. Перчатки ощущаются странно, создавая барьер между мной и миром, что каким–то образом делает то, что мы собираемся делать, одновременно более реальным и более отдалённым.
– Ты не тот, кого я представляла, – шепчу я, заставляя себя встать на дрожащие ноги. – То есть, я знала, кто ты, по фотографиям, но видеть тебя таким...
Его выражение меняется. Мужчина, который только что замучил человека до смерти, кажется внезапно потерянным, уязвимым в своей обнажённости. Одна рука поднимается, чтобы коснуться его лица, словно он забыл, что маски больше нет. Последний барьер между нами исчез.
– Ты должна бояться, – говорит он, голос низкий и опасный. – Ты наблюдала за мной. Ты должна бежать. Кричать.
Вместо этого я делаю шаг ближе, притягиваемая какой–то гравитационной силой, которую мой мозг не в силах перебороть.
– «Должна» и «есть» сейчас находятся в разных почтовых индексах в моей голове. – Мой голос звучит непривычно, хрипло.
Это неправильно. Я неправа, желая прикоснуться к нему, задаваясь вопросом, ощущается ли его губы опасностью. За тёмное любопытство, что всегда вспыхивало во время исследования убийц, и за того, что сейчас стоит передо мной с пульсом.
– Что происходит? – спрашивает он, и недоумение в его глазах сменяет холодный расчёт. Его взгляд изучает моё лицо, явно выискивая страх и отвращение, которые должны были бы там быть.
– Отличный вопрос, на который нет ни одного полезного ответа, – признаюсь я, делая ещё один неуверенный шаг в его сторону. Пистолет всё ещё висит у его бедра, забытый. – Но, думаю, мы оба давно вышли за рамки нормального.
– Так что теперь ты знаешь. – Его голос бесстрастен. – И что ты собираешься с этим делать?
Вопрос несёт тяжесть жизней. Его. Моей. Будущих жертв или получателей его правосудия.
Я смотрю поверх него на операционный стол, где доктор Венделл лежит с глазами, застывшими в устрашающем подобии осознания. Обнажённое мозговое вещество блестит под хирургическими лампами. Мне следует кричать. Бежать. Звонить в полицию.
Вместо этого что–то тёмное разворачивается в моей груди. Этот человек калечил людей. Убивал их. Использовал своё положение доверия, чтобы экспериментировать над уязвимыми. И сейчас он испытывает то, что причинил другим.
– Я понимаю, – шепчу я, удивляясь уверенности в собственном голосе. – Люди, которых он убил. Для них не было справедливости. Он заслужил это.
Что–то меняется в выражении лица Зандера.
– Это не отвечает на мой вопрос. – Он приближается, изучая меня, словно головоломку с недостающими частями. – Что ты собираешься делать теперь, Окли?
Я заставляю себя смотреть прямо на доктора Венделла. На то, что Зандер с ним сделал. Тошнота возвращается, но вместе с ней поднимается нечто иное – мрачное удовлетворение, что застаёт меня врасплох. Этот человек испытывает ужас, что причинял другим. В этом есть определённый баланс, что апеллирует к чему–то первобытному во мне.
– Я хочу довести это до конца, – говорю я, и слова удивляют меня, срываясь с губ.
– Почему? – спрашивает Зандер, и в его голосе звучит искреннее недоумение. – Это не журналистское расследование. Это не то, о чём ты можешь написать или что разоблачить.
– Потому что это – то, о чём я прошу тебя по отношению к Блэквеллу, – говорю я, и истина этих слов проникает в самую глубь. – Если я не могу вынести вид этого, у меня нет права просить об этом.
  
Он долго изучает меня, затем кивает.
– Есть разница между наблюдением и участием, Окли.
– Я знаю. – Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Но я уже часть этого. С той минуты, как я попросила тебя помочь мне с Блэквеллом, я стала вовлечена.
– И что ты предлагаешь? Имею в виду, для Венделла.
Вопрос застаёт меня врасполох. Я смотрю на операционный стол, на инструменты, разложенные с такой точностью. Мой разум, вопреки всему, работает. Идеи, которых у меня не должно быть, приходят легко.