Польский поход (СИ)
Население смотрело из окон. Лица, бледные пятна за стеклом. Ни цветов, ни лозунгов. Брест менял хозяев — снова, второй раз за неделю. Ещё десять дней назад здесь были поляки. Потом — немцы. Теперь — русские. Люди, жившие в Бресте, освоили этот ритм давно: гарнизоны приходят и уходят, а жизнь — остаётся.
Кривошеин остановил колонну на площади у ратуши. Немецкий комендант — гауптман, высокий, худощавый, в фуражке с высокой тульёй и серо-зелёном кителе без единой складки — уже ждал. Рядом стояли адъютант, два солдата, переводчик. Переводчик не понадобился: гауптман говорил по-русски, медленно, с акцентом, но правильно.
— Гауптман Мюллер. Комендатура Брест-Литовска. Уполномочен передать гарнизон командованию Красной Армии.
Кривошеин вылез из люка — невысокий, коренастый, с лицом, не выражавшим ничего, кроме деловитости.
— Комбриг Кривошеин. Двадцать девятая танковая бригада. Принимаю.
Рукопожатие вышло коротким, формальным. Мюллер протянул папку: акт передачи, схема размещения немецких частей, список объектов. Кривошеин передал начальнику штаба. Тот раскрыл, пробежал глазами.
Чуйко наблюдал из башни, стоя в двадцати метрах за командирской машиной. Гауптман Мюллер держался подтянуто и спокойно, с манерами человека, привыкшего к порядку. Китель идеальный, сапоги начищенные, несмотря на полевые условия. Немецкие солдаты рядом такие же: прямые, чистые, снаряжение подогнано, оружие в чехлах, но чехлы расстёгнуты.
Посмотрел на своих. Комбинезоны в масле, лица закопчённые, танковые шлемы потёртые, кожа потрескалась. Проценко в промасленной гимнастёрке, руки чёрные по локоть. Заряжающий Кибальчич, зубы в махорочной желтизне, на сапоге заплата из куска автомобильной камеры. Нормально. Танкисты, не на параде. Но рядом с немцами выглядели иначе.
Процедура передачи заняла сорок минут. Мюллер провёл Кривошеина по карте: казармы, склады, водопровод, электростанция. Мостов два через Буг, один через Мухавец. Все целы. Крепость отдельно: четыре укрепления, казематы, казармы на три тысячи человек. Повреждения от штурма незначительные, гарнизон восстановил то, что разрушил.
— Крепость в хорошем состоянии, — сказал Мюллер. — Мы старались не повреждать сверх необходимого.
Кривошеин кивнул. Не поблагодарил.
Слез с танка, когда Кривошеин ушёл с Мюллером к крепости. Остальные командиры рот получили задачи: расставить машины, выставить охранение, принять у немецких часовых посты. Всё буднично, без торжественности — как принимаешь смену на заводе.
Вот тут Чуйко увидел фотоаппарат.
Мюллеров адъютант — молодой лейтенант с круглым лицом и внимательными светлыми глазами — стоял чуть в стороне и фотографировал. Не площадь, не ратушу. Танки. Советские танки. Методично, спокойно, не скрываясь: щелчок — перевод кадра — щелчок. «Лейка», компактная, чёрная.
БТ-7 Чуйко, щелчок. Башня крупным планом, щелчок. Ходовая часть, щелчок. Антенна, щелчок. Бортовой номер, щелчок.
Подошёл.
— Что снимаете?
Адъютант поднял голову. Улыбнулся — вежливо, открыто.
— На память. Красивые машины.
Русский — хуже, чем у Мюллера. Акцент тяжелее, фразы короче. Но понятно.
— Память — это наши лица. А вы снимаете ходовую.
Адъютант не смутился. Убрал камеру в футляр, застегнул, повесил на плечо. Улыбка осталась.
— Привычка. Я — инженер. До армии. Мне интересна техника.
Инженер — может быть. А может — офицер разведки, которому приказано зафиксировать всё, что можно: типы машин, вооружение, числа, номера частей. Открытая разведка, законная, прикрытая вежливостью. Союзники. Формально.
Не стал спорить — развернулся и пошёл к своей машине. За спиной — тихий щелчок «Лейки». Адъютант снимал его спину. Или — номер на башне.
К полудню немцы начали уходить. Колонна выстроилась на западной окраине — та самая, которую Чуйко видел на подъезде, только длиннее. Танки, бронетранспортёры, грузовики, тягачи с орудиями на прицепе. Моторы работали ровно, почти бесшумно — непривычно после рёва советских дизелей. Выхлоп лёгкий, бензиновый. Двигатели прогретые, обслуженные.
Стоял на обочине — Кривошеин приказал выставить наблюдение на маршруте выхода, «для контроля». Контроль означал: считать. Чуйко считал.
Танки Pz.III. Одиннадцать штук, в колонне по одному, дистанция метров тридцать. Каждый с антенной. Каждый с оптическим прицелом, блестевшим в сентябрьском солнце. Башня литая, гладкая, без заклёпок. Лобовая броня наклонная, толще, чем казалось на плакатах. Пушка 37-мм, короткая, но в оптике линза, подстроечный барабан. Прицелы «Цейсс». Не бинокли, доставшиеся по случаю, а штатная оптика, стоящая на каждой машине с завода.
У его БТ-7 прицел ТОП — хороший, рабочий. Но Чуйко видел немецкий «Цейсс» однажды, на показе трофеев в училище: преподаватель дал посмотреть, и разница была — как между газетной фотографией и видом из окна. Чёткость, светосила, поле зрения. Немецкий наводчик в тех же условиях видел цель раньше, яснее и дальше.
За танками бронетранспортёры. Sd.Kfz.251, полугусеничные. Пехота внутри в касках, с автоматическим оружием. На каждом рация. Мотопехота, посаженная на броню, способная двигаться с танками, спешиваться по команде. Тактическое звено: танк + пехота + связь. То, о чём на лекциях в Саратовском говорили как о «перспективном направлении развития». У немцев это было не перспективой. Строевой единицей.
За бронетранспортёрами грузовики «Опель-Блиц», одинаковые, стандартные, крытые брезентом. Унификацию Чуйко тоже запомнил с лекций: у немцев один тип грузовика на дивизию. У нас зоопарк: ЗИС-5, ГАЗ-АА, трофейные «Форды», польские «Урсусы», подобранные по дороге. Запчасти к одному не подходят к другому. Механик сходит с ума.
Считал, стиснув зубы — ещё в училище вдолбили: смотришь — считай.
Pz.III одиннадцать. На каждом 37-мм пушка, оптика, рация. Ходовая с широкими гусеницами, пыль едва поднимают. Дистанция в колонне ровная, не сбивается.
Sd.Kfz.251 восемь. В каждом отделение пехоты. Автоматическое оружие, похоже на MP-38. Рация на каждом.
Грузовики все «Опель», один тип. Кузов стандартный, брезент одинаковый. Номера одной серии.
Мотоциклов шесть, с колясками, MG на турели. Разведка.
И общее — то, что не ложилось в цифры: порядок. Единообразие. Связь. Двигатели работали ровно. Никто не толкал, не буксовал. Регулировщик на перекрёстке один, жесты чёткие, все понимали с первого раза.
Последний мотоцикл прошёл мимо. На дороге осталась пыль — мелкая, ровная, оседающая медленно, как после хорошо смазанного механизма.
Тишина — немцы ушли.
Вернулся к своему танку. Проценко копался в моторном отсеке — подтягивал что-то, лязгал ключом.
— Видал? — спросил Проценко, не поднимая головы.
— Видал.
— У них каждая коробка — как новая. А у меня третья передача хрустит с Кобрина.
— Почини.
— Починю. Если запчасти подвезут. Которые обещали в Барановичах. Которые не привезли.
Не ответил — залез в башню, сел на сиденье командира. Тесно. Пахнет маслом, порохом, потом — стреляли на марше по мишеням, три дня назад, — железом. Привычный запах. Его танк. Четырнадцать тонн стали, которые он знал на ощупь: каждую заклёпку, каждый болт, каждую трещину в краске.
БТ-7 — хорошая машина. Быстрая, манёвренная, с мощным авиационным М-17Т. На шоссе — шестьдесят километров в час, быстрее большинства. Пушка — сорокапятка, пробивает тридцать миллиметров на пятистах метрах. Хватает против лёгкой бронетехники, против пехоты, против укреплений.
Против «тройки» — вопрос. Лобовая у Pz.III — тридцать миллиметров, по слухам. Сорокапятка возьмёт — но с пятисот, не дальше. А немецкая 37-мм с оптикой «Цейсс» попадёт в БТ с восьмисот. Лобовая БТ — пятнадцать миллиметров. Насквозь.
Расклад простой: немец увидит раньше, попадёт раньше, пробьёт наверняка. БТ — в ответ — должен подойти ближе, а на открытом поле ближе означает — под огнём.
И связь. Двадцать немецких экипажей — единый организм, каждый слышит каждого. Четырнадцать экипажей Чуйко — четырнадцать одиночек, из которых двенадцать не слышат ничего, кроме лязга собственных гусениц.