Тебя одну (СИ)

— Спросил бы лучше… Готова ли?..
— Готова?
Воздух резко становится гуще.
Я смотрю на мужчину, который шел за мной через все жизни. Который не отступил даже тогда, когда я сама пыталась его оттолкнуть. Который стоял рядом со мной, когда мир рушился. Который уже держал меня за руку, когда я рожала… И моя душа такие киловатты раздает!
Мой Дима. Мой Фильфиневич.
— Готова, — говорю тихо, но от всего сердца.
  
Дима моргает, будто не верит, будто хочет переспросить. Но вместо слов — сильный вдох. Его пальцы вздрагивают, но тут же намертво сжимаются на моей руке.
— Тогда пошли, Фиалка.
— Прямо сейчас? — шепчу, ловя в нем что-то необъяснимое.
Он чуть не стонет от эмоций, губы дрожат от сдержанной улыбки, а в глазах — вселенная.
— Прямо сейчас, — его голос — уже не просьба.
Фильфиневич берет меня за руку. Не оставляя выбора, утаскивает с места празднования. Но разве он нужен? С ним — нет.
Все смеются, провожая нас.
— Ой, зелень счастливая, — гогочет Бойка. — Лады, не теряйтесь. Мы вам для пропитки торт оставим!
— Не замори жену, — напутствует Прокурор. — Ли, ты, если что, дай ему по старой памяти по башке, чтобы меру знал.
— И, если что, не стесняйся, кричи громче, — подкидывает под общий хохот Темыч. — Мы спасем!
— Утром точно ждите! Приду проверять! — горланит Шатохин.
— Всей толпой придем! — поддерживает его жена.
Я представляю, как все они завалятся к нам на кровать и заранее ржу до колик.
— Дим, ты слышал? — так смеюсь, что с трудом выговариваю слова.
Но особенно ярко кайфует Ясмин. Она-то, наверное, уже в курсе, что мы собираемся делать детей. В прямом смысле. Ох уж эти все ее новолуния, полнолуния и натальные расклады!
— Пусть ваша любовь полыхает. А дети… Дети вас уже выбрали. Просто ждут своего времени. И вы дождетесь, — после этого заявления подмигивает.
А я…
Я влюблена так, что трындец. Вселенная гаснет.
Дайте насладиться…
  
50
 
Время пришло.
© Амелия Фильфиневич
Какое-то время спустя…
— Дим! — окликаю решительно. От волнения немножко задыхаюсь, но улыбку сдержать не могу, как ни сжимаю губы. — Глянь-ка на меня, родной, — призываю, устраивая перед ним небольшую «цыганочку». — Я так просветилась, что у меня даже недостающие части тела выросли!
Краснющая, жуть.
Как еще сказать? Не знаю я! Захлебываюсь эмоциями!
Фильфиневич смотрит на грудь, которую я, щеголяя с утра пораньше в кружевном боди, демонстративно выставляю на обзор. Проходится по ноющей выпуклости не просто внимательно, а с жадностью. Какое-то время, очевидно, думает, что я его соблазняю. Ждет продолжения танца. Но я замираю. И он, наконец, замечает, как изменились его любимые сисечки — комплект уже маловат. Ухмыляется. Смеется. А после и вовсе, не справившись со своими чувствами, прикрывает ладонью глаза.
Это так мило… Так трогательно… Особенно для наших придурковатых аватаров.
В деле старые души — вот и все.
Стремительно преодолев расстояние, шлепаюсь мужу на колени. Он с готовностью обнимает. Ныряя лицом мне в волосы, c шумным выдохом спускается к шее. Там прижимается носом к коже и затихает.
— Просветление здесь ни при чем, — хрипит, пуская по моему телу легкие разряды тока. — Ты беременна.
Прочесывая пальцами пряди его гривы, активно киваю и хохочу от счастья. В горле продирает, когда срываюсь. Бурлит в груди. Удержать невозможно!
— Да! — выдыхаю с таким восторгом, что голос уходит в звон.
Сердце сжимается от нахлынувших эмоций и начинает дико-дико колотиться.
Фильфиневич переваривает услышанное. Медленно, без какой-либо спешки поднимает голову, чтобы увидеть меня. Одновременно с этим одна из его ладоней соскальзывает вниз. Пытаясь прочувствовать новую реальность, осторожно ложится мне на живот. Мистика, но я чувствую не просто тепло, а импульсы, которые курсируют между Димой и зародившейся внутри меня душой.
— Так и есть, — подтверждает увереннее любого УЗИ. — Время пришло.
— Именно так…
Мы не предохраняемся со дня свадьбы. Кто-то другой посчитал бы, что есть какие-то проблемы, раз беременность не наступает. Но мы, как никто, знаем, что у вселенной на все свои планы, поэтому наслаждались близостью и ждали своего часа.
Фильфиневич до чертиков радостно смеется, заставляя меня тоже хохотать. Вжимает в себя, подхватывается на ноги и принимается кружиться. С такой скоростью, что у меня волосы разлетаются.
— Уху-ху! — выдает круче, чем на своих матчах когда-то. — Фиалка! Мы это сделали!
Я обнимаю крепко-крепко, но одну руку все же выкидываю.
Размахивая ею, с ликованием вторю:
— Мы это сделали!
Проживаем в этот миг такую любовь, что раскидывает на кусочки от чувств. Я вроде и помнила, как это, но вместе с тем застигнута врасплох.
— Дим-Дим, я фейерверк! — кричу, смеюсь и плачу.
Рыданием эти потоки, конечно, не назвать. Просто катятся излишки эмоций по щекам. Заливает, а смех не стихает. Меня всю сотрясает. В конце концов, обвивая шею Димы руками, всем телом к нему приникаю, чтобы это удержать.
Он раскачивает, поглаживая по спине и шутливо стискивая ягодицы.
— Обнять, ебать и плакать, — толкает с шумом в какой-то момент.
— Что-что? — переспрашиваю, заходясь то ли хохотом, то ли все же всхлипами.
— Обнять, ебать и плакать — такие у меня потребности насчет тебя сейчас, — поясняет он, как всегда, прямо.
Я ржу и икаю.
— Ебать и плакать… — повторяю между приступами. — Мне нравится, как это звучит. Теперь всегда, когда будет слишком много чувств, так говорить буду… Боже… Губы раскисли… Как тут не подвывать? У меня в груди зарево, а в животе будто маленькая бомба…
— Пусть эта бомба сидит тихо до своего рождения, — отдает приказ даже не мне… Малышу. А у меня снова мурахи. — Когда он, кстати, должен будет родиться?
— Я понятия не имею, — смеюсь, чувствуя себя дико глупой. — Наверное, весной… Да, точно… Весной же…
«Совсем, как Авелия…» — не произносим этого вслух, но, судя по обмену взглядами, оба об этом думаем.
Поставив меня на ноги, Дима делает самое неожиданное и одновременно самое правильное — опускается передо мной на колени. Обхватив мое тело руками, прижимается к животу ухом, затем лбом, губами. Мне снова смешно, но уже ни звука издать не могу. Внутри клокочет, а я втягиваю голову в плечи и замираю, будто, если расслаблюсь, реально разлечусь.
— Слышь, бомбочка, — произносит Дима, обращаясь непосредственно к ребенку. Боже мой, ребенку… Мне все не верится! — Сидишь там до апреля. И чтобы все спокойно было.
— Она тебя услышала… — толкаю и прыскаю.
А Дима… Целует мой живот. И не просто так… Как-то очень трепетно. Интимно. Я вновь вся цепенею. Только содрогаюсь, потому что проходят по телу конвульсии.
— Ди-ма… — сиплю, зарываясь пальцами в его волосы.
— Я предупреждал… Мне теперь очень сильно хочется тебя ласкать… — протягивает он с такими густыми интонациями, что меня моментально в жар бросает.
— Очень?.. А раньше что, не очень было?.. — шепчу в порыве.
Хотя сама осознаю ведь, что градус химии реально подскочил.
Я… Я даже не знаю, выдержу ли, если меня уже так трясет.
Муж смотрит снизу вверх, и его потемневший взгляд подернут такой тягучей нежностью, что меня буквально плавит.
— Фиалка… — голос, напротив, грубоват. Скользящие ладони очерчивают контуры тела, изучая заново, словно я переписанная версия себя. — Было очень… Но сейчас, блядь, буквально предел… — признается тихо.
Разминает пальцами ягодицы, курсирует между ними, трогает через кружево сокровенные местечки… Отщелкивает боди.
  
— Тут… теперь… — хрипит, глядя мне между ног, — …во всех смыслах самое драгоценное находится… — обдувает теплым дыханием складочки, — …то, что принадлежит только мне.
Я шумно втягиваю воздух.
— Ты пахнешь вкуснее, чем когда-либо… — проводит языком по лепесткам плода, который сейчас превозносит. — Еще лучше… Еще круче…