Тебя одну (СИ)
— Давайте дальше, — требует Сашка, не дав нам толком отсмеяться.
Рина утирает уголки глаз, меняет карточку и читает:
— Мы никогда не занимались сексом на заднем сиденье тачки нашего друга.
Тишина с осознанием непродолжительная.
Почти сразу же Бойка бросается ором на Шатохина:
— Гнида! Какого хрена?! У тебя там, я ебу, камеры, что ли?!
— Не трясись ты так, Маугли, — нарочито тянет интригу Даня. — Варя в кадр не попала. Только твоя потная задница. Ну и ваш миленький разговор.
— Сученыш!!! — вскипает Бойка.
Но тут же ржет. Вероятно, как и Георгиеву, приятно вспоминать. Да и Варя… Опуская взгляд и прикрывая ладонью рот, вместе с ним смеется.
— Пейте давайте, — толкает Шатохин по столу две полные стопки.
Бойка закатывает глаза, но принимает. Опустошает залпом. Его раскрасневшаяся женушка следом пьет.
— Ну и че он там брякал? — спрашивает переживший недавно свою минуту славы Прокурор.
Тоха щурится.
И гнусаво озвучивает:
— О, да… Варя, киса, родная… Твою мать… Блядь… Я-я… Гуд-гуд…
Пока мы все заходимся хохотом, Бойка с двух рук средние пальцы тычет.
— Следующая карточка, пожалуйста! — подгоняет Рину его родная киса.
Шатохина, перестав размахивать компроматом, как веером, выполняет просьбу, зачитывая:
— Мы никогда не договаривались на секс без обязательств, будучи насмерть влюбленными друг в друга.
Темыч медленно выдыхает, проводит рукой по лицу и, никуда не торопясь, тянется к стопке.
— Твою мать… — выдыхает шумно. Поворачивая голову к Лизе, смотрит на нее со всей нежностью, на которую только способен мужчина. — Прости, — шепчет с выражающей не менее сильные чувства улыбкой. Потянувшись, целует. Не спеша, как будто проживая каждую эмоцию заново. — Я люблю тебя, — шепчет так проникновенно, что у меня мурашки проступают.
И лишь после этого выпивает — неторопливо, с тем самым чувством, которое не запьешь даже целой бутылкой. Лиза же буквально расцветает, в очередной раз сражая утонченностью своей красоты. Прикоснувшись губами к рюмке, делает небольшой глоток и ловит новый Чарин поцелуй.
— Благородные, шо пиздец, — пыхтит Шатохин. — Не поржешь ни хера.
Прав. Только на этом моменте мы и смеемся. Ни секундой раньше.
— Мы никогда не тестировали блядские игрушки! — выкрикивает вдруг Дима, перебивая Рину.
— Вот это я понимаю гасилово на опережение, — гогочет Бойка, аплодируя.
Потому как… Шатохиным приходится выпить.
Переглядываемся и хохочем.
А Фильфиневич дальше мочит:
— Мы никогда не катались на чертовом колесе ебического наслаждения!
Шатохин откидывается на спинку, пошло облизывается и опрокидывает вторую стопку. Рина следом свою порцию смахивает. Сморщившись, заедает лаймом. Едва стукает пустой тарой по столешнице, Даня дергает ее к себе на колени.
— О-о-о…
Целуясь, эти двое устраивают такое шоу, что только в фильмах для взрослых и показывать.
Чувственное сплетение языков, бесстыжие касание рук и откровенное движение бедер.
— Не проткни жену. Одна же, — стебет друга Прокурор, намекая на то, чем он тычет ей в ягодицы.
Смущаемся, будто нас всех хорошенько взгрели, но смеемся.
Пока запыхавшаяся Рина не отрывается от мужа, чтобы выкрикнуть:
— Мы никогда не занимались сексом в гримерке!
— Таки наша очередь пришла… — вздыхает Фильфиневич.
Пьем.
А Рина уже не унимается:
— В кустах! — По второй принимаем. — Посреди улицы! — Третьи делим. — В туалете ресторана! — Размениваем четвертые. — На свадьбе друзей! — Тут ржем, потому что бахнуть приходится всем. И Шатохиным в том числе. — Список мог бы быть бесконечным… — многозначительно тянет Рина. — Боюсь, чтобы вас, уже почти Фильфиневичи, не выносить потом... Так что, пощадим! Взамен хочу, чтобы ты, Лия, вспомнила и поделилась с нами моментом, когда впервые почувствовала свою особую власть над Димой.
Почти стону от досады, прикрывая рукой глаза.
— Я не могу это сказать!
— Почему??? — упорствует Рина.
— Я обещала… Никому и никогда… — вспоминаю, показываясь, чтобы взглянуть на Диму.
Он, безусловно, сразу же просекает, о каком уговоре речь.
Вспыхиваем.
— Да ладно… — фыркает безмятежно. — Бомби, Богиня!
— Что-о? Ты уверен?
— Более чем.
Обмен этими фразами, естественно, лишь подогревает интерес ребят.
— Ну же!!! — требуют в несколько голосов.
Я складываю ладони перед собой, прикрываю веки и самым торжественным голосом оглашаю:
— Во время орального секса.
— Ах ты, кунименище! — горланит Шатохин, прежде чем я успеваю открыть глаза.
— Куниралиссимус! — подчеркнуто важно поправляет его Прокурор.
— Пошло титулование! — ржет Бойка. — Генерал лизательной артиллерии!
— Верховный язычник!
— Куниатор всея Руси!
— Дон Кунингон!
— Губоходец!
— Магистр влагалищных наук!
Я уже не соображаю, кто и что выкрикивает. Хохот такой стоит, что попросту глохну. А Диме хоть бы что! Смеется вместе со всеми, подумать только!
На этом интимные вопросы не заканчиваются. Когда Рина спрашивает, какой дурацкий загон Фильфиневича сблизил нас, я уже вполне смело отвечаю:
— Он всегда стремался «этих дней». Но как-то не выдержал и задвинул: «Давай поиграем в раскраски». Я грю: В смысле?». Он так серьезно: «У тебя краски. У меня кисть. Антистресс!»
Смех звучит, как фейерверки, в несколько раскатов.
— Это гениально! — резюмирует Рина.
— Художник, бля, — гремит ее муж.
Бойка респектует:
— Фильфиневич, старик, уважуха! Настоящий самурай крови не боится!
— Точно! Самурай же! — бьет себя по лбу Чарушин. — Тогда его новое прозвище — Кунидзакура!
— Звонили из ада, — обращается Дима к Шатохиным, легко разделяя всеобщее веселье. — Просили ваши телефоны. Хотят для чертей корпоратив провести.
Я от смеха аж хрюкаю. И падаю Фильфиневичу на грудь. Он тут же обнимает и, прижимаясь губами к моему уху, шепчет:
— Ночь только началась, Фиалка… А завтра ты и вовсе полностью моей будешь.
Приподнимая голову, заглядываю в его глаза. Они теплые, ведь там горит нечто более древнее, чем есть у всех в настоящем.
— А сейчас что, не полностью?
— Завтра поймешь, — обещает хрипло.
А я уже понимаю. Чувствую. На уровне костного мозга. Самой сути себя. Впереди — самое лучшее.
[1] Строка из песни группы «Бутырка».
48
Я принадлежу возлюбленному моему,
а возлюбленный мой принадлежит мне.
© Амелия Шмидт
Смычок скользит по струнам скрипки. Один, второй, третий… И подключаются другие инструменты. Оркестр оживает, рождая не просто мелодию, а чистую магию звуков. Играющая перед церемонией бракосочетания композиция — это дыхание времени. Эхо всех судеб, что вели нас с Димой обратно на землю.
Я стою в самом начале прохода. Давая душе возможность пробудиться, затрепетать и открыться, сдерживаю внешнее проявление эмоций. Дрожь по горлу, влага в глазах, закушенный уголок губ — все, что я могу себе позволить.
На меня направлены четыре камеры. Да и живых взглядов в торжественном зале усадьбы Фильфиневичей — не сосчитать. Они смотрят, следят, вшивают этот миг в историю.
Но давит не это.
А то, что я чувствую в этом помещении.
Без какой-либо спешки скольжу взглядом по стенам, поднимающимся вверх на все этажи особняка. Они не просто высокие. Они грандиозные и величественные. Несущие в себе всю тяжесть столетий и возносящие ее в небеса.
Здесь связывали судьбы клятвами, благословляли младенцев и провожали души в последний путь. Жизнь зарождалась, менялась, обрывалась… И все это до сих поротзывается в стенах.
Сотнями голосов.
В отполированном мраморе. В изящной лепнине. В рассказывающем историю родамозаичном панно. В бережно вычерченной тонкой резьбе. В сложных переплетениях старинных орнаментов на куполе. В блеске изумительных витражей. В таинственном сиянии фамильных гербов. В лампадах, люстрах и пляшущем пламени свежих свечей.