Ты не сбежишь

Члену такая идея не очень нравится. Но ему вообще не понравилось, когда я вытолкал Принцессу за дверь. Ещё рано. Она не готова к полноценной игре. Потерянная, не включилась. И не мягкая, чтобы согнуть, и не упёртая, чтобы с треском сломать.
Для разминки прорабатываю защитные блоки. Терпеть это не могу, но иначе никак. Боевое оружие не терпит ошибок и требует старательности. Всегда. Даже когда жутко хочется сорваться.
Принципы, которые нельзя нарушать.
Рамки, за которые нельзя выходить.
Правила, которых необходимо придерживаться.
Хотя бы здесь. В остальном нах*й рамки и правила.
Шаг. Стойка. Теперь боковая. Круговой нижний блок. Передний тычок. Нижний наклонный блок.
Мышцы разогреваются. Ладони срастаются с шестом. Обожаю этот момент единения.
Дерек получает первый боковой удар, дёргается на стойке всё с тем же непроницаемым резиновым лицом. Прохожусь по нему всеми видами боковых ударов и тычков. Потом ещё раз и перехожу на захваты.
Мой безмолвный резиновый партнёр не чувствует боли. В отличие от мальчика, которому тринадцать лет назад достался учитель-садист.
– Вставай!
Широ Танака обычно был беспристрастен. Но это только в общей группе на занятиях. А когда он оставлял меня для дополнительных, его лицо расцветало разными оттенками чувств – от презрения до ненависти. А всё потому, что тогда, на первом занятии, я не заплакал. Было больно, обидно и трудно. Все плакали, а я не смог. И хотел, чёрт возьми, да не смог. Может быть, раньше я и умел так проявлять эмоции, но это осталось в прошлой жизни, отрезанной огромной фурой с пьяным водилой за рулём.
Вот с тех самых пор слёз больше и не было. Никогда. Нет, глаза, конечно, слезились, когда у меня был насморк или если ветер приносил песчинку, но это не касалось эмоций.
И Широ Танаке – учителю боевых искусств закрытой школы Владивостока для трудных детей – моя такая особенность совершенно не нравилась. Он считал, что осознание должно приходить через боль и слёзы. Именно в такой последовательности: сначала боль, потом слёзы. И так как второго у меня не было, то он с лихвой компенсировал первым.
Когда руки десятилетнего мальчика кровили от разодранных мозолей, и он не мог писать на уроках, другие учителя тоже были недовольны.
Не успел выполнить задания?
Два часа допов в тренировочном зале.
Контрольная по японскому на три?
Два часа допов в компании любимого Широ Танаки.
Вытягиваю руки, удерживая двухметровый шест. Сейчас я могу простоять так очень долго. А тогда не мог и пятнадцати секунд. Руки дрожали, слабые мышцы каменели, пот струился по спине и лицу. А дорогому учителю нужны были слёзы. Но их не было. И он вознаграждал меня щедро за стойкость.
Но синяки сходили, гематомы рассасывались, и родители, живущие далеко на юге, получали фото улыбающегося мальчика. Радовались ли они? Да, скорее всего. Тому, что их странный приёмный ребёнок далеко и в надёжных руках. Руках Широ Танаки и подобных ему извращенцев.
Со свистом завожу бо за спину и кланяюсь своему молчаливому спарринг-партнёру. На сегодня хватит.
Укладываю шест в держатели на стене, стаскиваю мокрую футболку и заваливаюсь на постель. Обоняние снова улавливает этот свежий, чуть сладковатый аромат. Пальто девчонки лежало на кровати. И несмотря на тренировку и приятную усталость, меня снова простреливает ею.
Зверь внутри начинает брызгать ядовитой слюной и лязгать зубами. Рвёт цепи в желании обладать здесь и сейчас.
Даю ему пенделя, чтобы заткнулся. Слишком рано. Так не интересно. Хотя признаю, в этот раз охота совершенно необычная. Меня вштыривает только от одного воспоминания о её запахе и синих глазищах. И это я ещё сиськи не видел.
Видеть её страх – настоящий деликатес, представлять, как со временем в этом невинном взгляде вспыхнет похоть. Животная и влажная.
Однако я в сомнениях, хочу ли этой метаморфозы. Может, пусть так и остаётся – невинной и затюканной. Интересно продегустировать её эмоции, когда я окажусь в ней. Что это будет? Изумление? Ошеломление? Ужас?
После бесконечных приторных стонов текущих сучек, раздвигающих ноги прямо за колонками на сцене, Синеглазка как дорогой десертный алкоголь – сладкая и манящая. Лёгкая и пряная, но крепкая, дурманящая.
Посмотрим, сколько ты выстоишь.
Посмотрим, сколько я выстою.
Эх, блин, приходится ещё сто раз отжаться и столько же раз качнуть пресс, чтобы отпустило. Пить не хочу, это ослабляет цепи, удерживающие зверя. Карандаш в руке не лежит, строки не струятся, к гитаре тоже не тянет. Остаётся только одно – скорость. Она ещё ни разу не подводила.
«Прогулка» на мотоцикле и правда помогает. Кажется, не только одежда наполняется воздухом, а слух рёвом, а и каждая клетка напитывается. Вбирает в себя, освобождая напряжение.
Торможу возле дома Вики. Вылезает она полусонная только после третьего звонка.
– Влад? Привет, – хмурится. – Не ждала тебя сегодня.
– Одна?
– Угу. Сериал смотрю. Хочешь, посмотрим вместе?
Да, мечтаю.
Скидываю ботинки в прихожей, я же не говнюк какой – обутым по ковру.
– Влад, что с тобой происходит? – Вика прижимается всем телом и обнимает за шею, смотрит в глаза, будто мы с ней близки.
Но меня это, на удивление, не раздражает.
– Кот сказал, ты «на охоте», но приходишь уже второй раз. Ломает?
– Ты много думаешь и дохера говоришь, Вика, – убираю её руки со своей шеи и сдёргиваю с неё футболку.
Без лифчика. Ну и славно. И без трусов под пижамными шортами.
– Как ты хочешь? – мурлычет.
– Как обычно.
В глазах проскальзывает разочарование. Вика давно уламывает меня трахнуть её лицом к лицу, но мне с ней это не по кайфу. Это Кот любит любовью заниматься, ещё и раздевается полностью. Мне такое не надо, я не для этого к ней прихожу.
А вот мелкую Принцессу я в первый раз трахну именно лицом к лицу. Хочу видеть её глаза, когда она примет меня. Когда осознает, что это было неизбежно с самого того момента, когда она вылупилась на меня на концерте. Когда застыла в дёргающейся толпе.
Едва только успеваю кончить, текст сам складывается в голове.
– Вика, карандаш и листок дай, – сдёргиваю презерватив и выбрасываю в корзину возле компьютерного стола.
Дыхание ещё сбитое, но я усаживаюсь на диван с листком, вырванным из какого-то блокнота и шариковой ручкой, что дала Вика. Сама она натягивает футболку и отваливает куда-то на кухню.
Нацарапываю текст, в голове уже звучит мелодия к нему. Картинка и звук чёткие, люблю, когда так. Но когда перечитываю, понимаю, кто станет первым, увидевшим эти слова.