Пробуждение. Трилогия (СИ)

Мама. Надежда умерла пять лет назад. Светлана говорила о гувернантке — но называла её мамой.
— В субботу, — сказал он. — Заберу тебя, поедем на дачу. Будем гулять, читать, разговаривать.
— Ура! Я буду ждать!
Она повесила трубку, а Сергей ещё долго сидел, держа в руке молчащую трубку.
  
Глава 37
 
Отец
 
Суббота выдалась пасмурной, но тёплой.
  
Сергей выехал из Кремля в девять утра — раньше, чем планировал. Не мог ждать. После недели, заполненной допросами, докладами, интригами — хотелось чего-то простого. Человеческого.
Светлана жила в квартире на улице Грановского, в Доме на набережной. Элитное жильё для элиты — с консьержами, охраной, отдельным двором. Золотая клетка.
Кортеж остановился у подъезда. Охрана привычно рассредоточилась, перекрывая подходы. Жители дома, выглядывавшие из окон, быстро задёргивали шторы — визит Сталина не сулил ничего хорошего. Обычно.
Сергей поднялся на третий этаж. Дверь открылась раньше, чем он успел позвонить — Светлана ждала.
— Папа!
Она бросилась к нему, обняла. Одиннадцать лет, худенькая, рыжеватые волосы заплетены в косы.
— Здравствуй, рыжик.
Слово вырвалось само — откуда-то из глубины, из памяти тела, которое он занимал. Так называл её настоящий Сталин? Или это его собственное?
Светлана отстранилась, посмотрела на него снизу вверх.
— Ты приехал! Я думала — опять отменишь.
— Обещал — значит, приехал.
За спиной девочки появилась женщина — Лидия Георгиевна, гувернантка. Немолодая, строгая, с седой прядью в тёмных волосах.
— Товарищ Сталин, — она чуть поклонилась. — Светлана Иосифовна собрана. Вещи в машине?
— Не нужны вещи. Мы на день, не больше.
Светлана нахмурилась.
— Только на день?
— На день. Но целый день — только мы вдвоём.
Девочка просияла.
В машине Светлана болтала без умолку.
— А мы поедем на большую дачу или на маленькую? На большой — пруд, можно купаться. А на маленькой — лес, там белки. Я хочу на большую, но если ты хочешь на маленькую, то ладно, я не против, хотя на большой лучше, потому что там ещё качели…
Сергей слушал, кивал, улыбался.
Детская болтовня — бессмысленная и прекрасная. Никаких расстрельных списков, никаких интриг, никакой политики. Просто — ребёнок, который радуется встрече с отцом.
— На большую, — сказал он. — Искупаемся.
— Ура!
Ближняя дача — та, где неделю назад шёл бой — уже была приведена в порядок. Следы от пуль заделаны, ворота восстановлены, тела убраны. Как будто ничего не было.
Но Сергей помнил. И каждый раз, проезжая мимо ворот, видел — не новые створки, а искорёженный металл, кровь на асфальте, тела в серой предрассветной мгле.
Сегодня — не туда. Сегодня — на дальнюю дачу, в Зубалово. Там действительно был пруд и качели. И никаких воспоминаний о бое.
Зубалово встретило их тишиной.
Огромный деревянный дом, окружённый соснами. Пруд — небольшой, но чистый, с мостками для купания. Сад, заросший и немного запущенный.
Светлана выскочила из машины, побежала к качелям.
— Папа, смотри! Они ещё работают!
Сергей вышел следом, огляделся.
Охрана привычно заняла позиции — незаметно, но надёжно. Повар уже хлопотал на кухне — Сергей распорядился заранее. День должен быть идеальным.
— Покачай меня! — Светлана уже сидела на качелях, болтала ногами.
Сергей подошёл, толкнул качели. Легонько, потом сильнее.
— Выше! Ещё выше!
Он качал её и смотрел, как взлетают косички, как мелькает платье. Обычная картина — отец качает дочь. Миллионы отцов делают это каждый день.
Но он — не обычный отец. И она — не обычная дочь.
Через несколько лет она узнает правду. О репрессиях, о расстрелах, о системе, которую создал её отец. О миллионах погибших. О том, что имя Сталина станет синонимом террора.
Как она это переживёт? Как будет жить с этим знанием?
В его истории — плохо. Светлана Аллилуева сбежит из СССР, напишет мемуары, будет скитаться по миру. Умрёт в одиночестве, так и не найдя покоя.
Можно ли изменить её судьбу? Можно ли сделать так, чтобы ей не пришлось стыдиться своего отца?
— Папа, ты о чём думаешь?
Светлана уже слезла с качелей, стояла рядом.
— О разном, — ответил он. — О будущем.
— О каком будущем?
— О твоём. О том, какой ты вырастешь.
Светлана нахмурилась — серьёзно, по-взрослому.
— Я хочу стать учёным. Или писателем. Или… — она задумалась. — Или просто счастливой.
— Просто счастливой?
— Да. Это же самое главное, правда?
Сергей присел перед ней на корточки.
— Правда, — сказал он. — Самое главное.
Купались до обеда.
Вода была прохладной, но Светлана не замечала. Плескалась, ныряла, брызгалась. Сергей плавал рядом — неуклюже, тело Сталина было не создано для спорта.
— Папа, а почему ты так смешно плаваешь?
— Потому что старый.
— Ты не старый! Тебе только… — она задумалась, — пятьдесят семь?
— Пятьдесят восемь.
— Это не старый. Вот директору нашей школы — семьдесят, и он плавает хорошо. Я видела.
— Значит, директор — молодец. А я — нет.
Светлана засмеялась.
После купания — обед на веранде. Повар приготовил любимые блюда Светланы: борщ, котлеты, компот из вишни. Простая еда, не кремлёвские деликатесы.
— Папа, а почему ты раньше никогда не ездил со мной сюда?
Сергей отложил ложку.
— Был занят.
— Ты всегда был занят. Всю жизнь.
Горечь в голосе — детская, но настоящая.
— Я знаю, — сказал он. — Это… это было неправильно.
— А теперь — правильно?
— Теперь — пытаюсь исправить.
Светлана смотрела на него — внимательно, изучающе. Совсем как взрослая.
— Ты изменился, папа. Все это говорят.
— Кто — все?
— Лидия Георгиевна. Охрана. Даже Вася говорит — ты стал другим.
— Каким — другим?
— Добрее. И… грустнее.
Сергей не знал, что ответить.
— Может, просто — постарел.
— Нет, — Светлана покачала головой. — Не в этом дело. Ты раньше был… страшный. Я тебя боялась. А теперь — нет.
Страшный. Собственная дочь боялась отца.
— Прости, — сказал он.
— За что?
— За то, что ты боялась.
Светлана помолчала.
— Это не твоя вина, папа. Ты просто… ты был такой. А теперь — другой.
Она встала, обошла стол, обняла его.
— Мне нравится новый ты.
После обеда гуляли по лесу.
Тропинка вела через сосновый бор — тихий, пахнущий смолой. Светлана собирала шишки, показывала белок на ветках.
— Смотри, папа! Вон, видишь? Рыжая, с кисточками на ушах!
Сергей смотрел — не на белку, на дочь. На то, как она радуется простым вещам. Как загораются глаза от каждого открытия.
Ей одиннадцать лет. Через четыре года начнётся война. Ей будет пятнадцать — почти взрослая.
Что она увидит? Бомбёжки, эвакуацию, похоронки? Или — если удастся изменить историю — что-то другое?
— Папа, а правда, что будет война?
Он вздрогнул.
— Кто тебе сказал?
— Никто. Просто… все об этом говорят. Шёпотом, когда думают, что я не слышу. Про Германию, про Гитлера, про то, что он хочет напасть.
Сергей остановился.
— Да, — сказал он. — Война будет. Через несколько лет.
— И мы победим?
— Победим.
— Точно?
— Точно.
Светлана смотрела на него — серьёзно, без страха.
— Тогда ладно. Если ты говоришь — значит, так и будет.
Детская вера. Абсолютная, безусловная.
Он не имел права её обмануть.
Вечером сидели на веранде, смотрели на закат.
Небо окрасилось в оранжевый и розовый, сосны стали чёрными силуэтами. Тишина — только птицы и далёкий шум ветра.
— Папа, расскажи про маму.
Сергей напрягся.
Надежда. Надежда Аллилуева, вторая жена Сталина. Мать Светланы и Василия. Застрелилась в ноябре тридцать второго — то ли от депрессии, то ли от отчаяния.
  
Что он мог рассказать? Он не знал её. Знал только то, что читал в книгах — и это было мало.