Пробуждение. Трилогия (СИ)

— Я спросил — чего не хватает.
Пауза. Потом дирижёр — пожилой, с седой бородкой — решился:
— Инструменты, товарищ Сталин. Скрипки, виолончели. Лучшие — довоенные, им по сорок-пятьдесят лет. Изнашиваются. А новые… хорошие инструменты делают за границей, валюта нужна.
— Ещё?
— Гастроли, — сказала балерина тихо. — Нас приглашают в Париж, в Лондон. Но… не отпускают. Боятся, что сбежим.
  
Смелая. Или отчаянная.
Сергей посмотрел на неё. Молодая, лет двадцать пять. Красивая — той особенной красотой, которая бывает у танцовщиц. И глаза — не опущенные, как у других. Смотрит прямо.
— Как вас зовут?
— Лепешинская, товарищ Сталин. Ольга Лепешинская.
— Вы сбежите, если поедете в Париж?
Она не отвела взгляда.
— Нет, товарищ Сталин. Я люблю свою страну. И своё дело.
Он поверил. Не знал почему — но поверил.
— Хорошо. Я поговорю с кем нужно. Насчёт инструментов и гастролей.
Директор просиял:
— Спасибо, товарищ Сталин! Огромное спасибо!
— Не благодарите. Работайте. Это лучшая благодарность.
Он взял Светлану за руку и пошёл к выходу. За спиной — шёпот, вздохи облегчения.
Маленькое дело. Инструменты, гастроли. Ерунда на фоне всего остального. Но для этих людей — целый мир.
Иногда нужно помнить о маленьких делах. Иначе — утонешь в больших.
В машине по дороге домой Светлана уснула — привалилась к его плечу, посапывала тихо. Сергей сидел неподвижно, боясь её разбудить.
За окном — ночная Москва. Фонари, редкие прохожие, тёмные окна домов. Мирный город. Почти.
Он думал о вечере. О театре, о музыке, о лицах артистов. О страхе в глазах буфетчицы и смелости в глазах балерины.
Страна была разной. Не только процессы и расстрелы. Ещё — вот это. Красота, талант, надежда. Люди, которые танцуют и поют, несмотря ни на что.
Он должен был это защитить. Не только армию и заводы — это тоже. Культуру, искусство, нормальную жизнь. То, ради чего стоит жить.
  
Глава 17
 
Физкультурники
 
Ноябрьское небо висело низко — серое, тяжёлое, обещающее снег. Но на Красной площади было солнечно от тысяч белых рубашек.
Парад физкультурников. Традиция, заведённая несколько лет назад. Молодёжь со всей страны — гимнасты, легкоатлеты, пловцы, борцы — маршировала перед трибуной Мавзолея, демонстрируя силу и здоровье советского народа.
Сергей стоял на привычном месте, рядом — Молотов, Ворошилов, Каганович. Внизу, на площади — колонны. Тысячи молодых людей, одетых одинаково, двигающихся синхронно.
В первый раз, на Первомае, это зрелище его пугало. Он не знал, что делать, как себя вести. Теперь — привык. Научился стоять правильно, махать рукой в нужный момент, кивать с подобающей важностью.
Но сегодня он смотрел иначе.
Не на колонны — на лица. Молодые, разгорячённые, счастливые. Парни и девушки, которым по восемнадцать-двадцать. Через пять лет многие из них пойдут на фронт.
Кто вернётся? Кто погибнет в первых боях, в котлах сорок первого, в окопах Сталинграда? Кто дойдёт до Берлина, а кто останется лежать в безымянной могиле?
Он не знал. Не мог знать. Но мог — хотя бы попытаться — дать им шанс выжить. Лучшая подготовка, лучшее оружие, лучшие командиры.
— Хороши, — сказал Ворошилов рядом. — Какая молодёжь растёт!
— Хороши, — согласился Сергей. — Но для войны этого мало.
Ворошилов покосился на него:
— В каком смысле?
— Маршировать умеют. А стрелять? Окапываться? Ориентироваться на местности?
— Это армия учит, Коба. Когда призовут — научим.
— За два года научим тому, чему могли учить десять лет?
Ворошилов дёрнул усом, но промолчал. Разговор был не для трибуны.
Колонны шли и шли — бесконечные, разноцветные. После физкультурников — спортивные общества: «Динамо», «Спартак», «Локомотив». Футболисты, боксёры, штангисты. Потом — школьники, пионеры, октябрята.
Дети. Совсем дети — десять, двенадцать лет. Маленькие фигурки в белых рубашках, с красными галстуками. Они махали флажками, кричали «Ура!» и «Слава Сталину!».
Сергей смотрел на них и думал: в сорок первом им будет пятнадцать-семнадцать. Многие пойдут добровольцами. Многие погибнут.
Дети. Чужие дети. Но в каком-то смысле — его дети. Его ответственность.
Он вдруг почувствовал тяжесть этой ответственности — физически, как груз на плечах. Миллионы людей, миллионы судеб. И он — один человек в чужом теле — должен как-то это вывезти.
Справится ли?
Он не знал. Но выбора не было.
После парада — приём в Кремле. Спортсмены, тренеры, функционеры. Столы с закусками, речи, тосты.
Сергей ходил по залу, разговаривал с людьми. Не по протоколу — просто так. Подходил, спрашивал имя, чем занимается, откуда приехал.
Люди терялись — не привыкли к такому вниманию. Отвечали сбивчиво, путались. Но постепенно расслаблялись, начинали говорить нормально.
Молодой парень — высокий, широкоплечий, с открытым лицом — оказался чемпионом по боксу. Из Ленинграда. Работает на заводе, тренируется после смены.
— Тяжело совмещать? — спросил Сергей.
— Тяжело, товарищ Сталин. Но по-другому нельзя. Спорт — это жизнь.
— А если война?
Парень не понял:
— Какая война, товарищ Сталин?
— Любая. Если придётся защищать Родину — готов?
— Готов, товарищ Сталин! Хоть завтра!
Сергей смотрел на это молодое, уверенное лицо. Верит. Искренне верит, что готов. Что война — это приключение, подвиг, слава.
Он не знал, что война — это грязь, кровь, смерть. Что готовность умереть — не главное. Главное — умение выжить и победить.
— Как тебя зовут?
— Королёв, товарищ Сталин. Виктор Королёв.
— Вот что, Виктор. Запишись в стрелковую секцию. Изучи топографию. Научись накладывать жгут и шину. Это пригодится больше, чем медаль по боксу.
Парень моргнул:
— Вы думаете, будет война, товарищ Сталин?
— Думаю, будет. Не завтра — но будет. И тогда стране понадобятся не чемпионы, а солдаты.
Он оставил парня в растерянности, пошёл дальше. Может, запомнит. Может — нет. Но хоть кто-то задумается.
К вечеру он нашёл того, кого искал — наркома здравоохранения Каминского.
Григорий Наумович Каминский был человеком необычным для этой компании. Врач, учёный, организатор. Не политик, не чекист — специалист. Один из тех, кто реально что-то делал, а не только докладывал об успехах.
— Товарищ Сталин, — Каминский вытянулся при виде вождя. — Какая честь.
— Не надо, — Сергей махнул рукой. — Поговорим?
Они отошли в угол, подальше от толпы. Охрана осталась на расстоянии — Власик понимал, когда не надо мешать.
— Григорий Наумович, у меня вопрос. О физической подготовке населения.
— Слушаю, товарищ Сталин.
— Сколько наших молодых людей реально готовы к армейской службе? Физически, я имею в виду.
Каминский помедлил.
— Данные разные, товарищ Сталин. По призывным комиссиям — около семидесяти процентов годны без ограничений. Но это… оптимистичная оценка.
— А реальная?
— Пятьдесят-шестьдесят процентов. Может, меньше. Городская молодёжь — слабее. Мало двигаются, плохо питаются. Деревенская — крепче, но необразованнее.
— Что нужно, чтобы это изменить?
Каминский оживился — видно, тема была ему близка.
— Система, товарищ Сталин. Не парады и рекорды — массовый спорт. Площадки в каждом дворе, секции в каждой школе. Не для чемпионов — для всех. И медицинский контроль — следить за здоровьем с детства.
— Это дорого?
— Не очень. Дороже — не делать этого. Больные люди — плохие работники. И плохие солдаты.
Сергей кивнул. Это он понимал.
— Подготовьте план. Подробный, с цифрами. Что нужно, сколько стоит, в какие сроки. Жду через месяц.
  
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— И ещё. Военная подготовка в школах. Не формальность — реальные навыки. Стрельба, первая помощь, ориентирование. Согласуйте с Наркоматом обороны.
— Это… это серьёзная задача, товарищ Сталин.