Пробуждение. Трилогия (СИ)
– Что нужно?
– Переучивание. Не десять часов в воздухе, как сейчас, а пятьдесят. С инструктором, который сам налетал на этом типе хотя бы сотню. Таких инструкторов – нет. Их нужно готовить. Я могу готовить. Но мне нужна эскадрилья – двенадцать машин, свой аэродром, свои механики. И время.
– Сколько?
– Полгода. К лету – первая группа инструкторов. К осени – первые строевые лётчики на И‑180.
Сергей посмотрел на него. Лётчик, испытатель, герой – просится в инструкторы. Не на парады, не в кабинет, не на приёмы с иностранными делегациями. В учебную эскадрилью, в грязь, в рутину, в бесконечные круги над аэродромом с зелёными курсантами. Чкалов понимал войну – не умом, а нутром, тем чутьём, которое отличает солдата от штатского.
– Валерий Павлович, допустим, через год вам дадут не эскадрилью, а полк. Три эскадрильи И‑180. Полного штата, обученных, с техникой. Боевую задачу – прикрытие наземной операции. Потянете?
Чкалов посмотрел на него – быстро, остро, как смотрит ястреб, заметивший движение внизу.
– Полк?
– Полк.
Он не стал спрашивать «какой операции» и «где». Не стал ломаться и скромничать. Только кивнул – коротко, по‑военному – и сказал:
– Потяну. Если дадите тех людей, которых я сам подготовлю.
– Других не будет.
Чкалов усмехнулся – впервые за весь разговор.
– Тогда – потяну.
Они прошлись по ангару. Чкалов показывал машину – не как конструктор, а как лётчик: не чертежи и расчёты, а ощущения. «Вот здесь, на пикировании, она начинает дрожать – элероны нужно подрегулировать». «Обзор назад – слепое пятно, зеркало не помогает, надо менять фонарь кабины». «Радиостанция – мертва на высоте выше четырёх тысяч, помехи забивают, рация старая». Каждое замечание – не жалоба, а рапорт: проблема, причина, решение.
Сергей слушал и запоминал. Элероны – Поликарпову. Фонарь – заводу. Рация – это к Шапошникову, к общей проблеме связи, которую они решали уже полтора года и решили едва наполовину.
– Что скажете о немцах? – спросил Сергей, остановившись у хвостового оперения.
Чкалов сразу стал серьёзен.
– Мессершмитт‑109. Я изучал трофейный, который привезли из Испании. Хорошая машина – быстрая, устойчивая, с отличным прицелом. Но И‑180 – быстрее. На вертикали – быстрее. На горизонтали – маневреннее. Один на один – наш лучше.
– Но?
– Но немцы не воюют один на один. Они воюют парами. Ведущий – ведомый. Связь по радио. Наведение с земли. У нас – каждый сам за себя. Лётчик в кабине – глухой и слепой, если потерял ведомого из виду. Машина может быть лучше, а воздушный бой – проиграем, потому что у них – система, а у нас – толпа.
Он сказал это жёстко, не смягчая. Сергей оценил. Люди, которые говорили ему правду, не подслащивая, были на вес золота. Особенно – в этом кабинете, в этой стране, в это время, когда привычка врать начальству была вбита в подкорку, как рефлекс.
– Тактику менять будете?
– Буду. Пары, радио, взаимодействие. Как немцы – только лучше. У меня есть ребята из Испании, которые видели это в бою. Они знают. Им только дай машины – и время.
Время. Всё упиралось во время. Машины, люди, тактика, связь – всё решалось временем, которого не было.
Сергей посмотрел на Чкалова – на его широкие плечи, на масляные пятна на руках, на упрямый подбородок – и подумал: этот не подведёт. Если доживёт. Лётчики‑испытатели гибли часто – слишком часто, – и Чкалов, при всём его мастерстве, был не бессмертен. Но убирать его с лётной работы – значит убить в нём то, что делало его Чкаловым.
– Валерий Павлович, – сказал Сергей, – формируйте учебную группу. Двенадцать лучших лётчиков из строевых частей – отберёте сами. Двенадцать машин – я обеспечу. Аэродром – подберём, подальше от Москвы, без парадов. К маю – первый выпуск инструкторов. К осени – полк. Ваш полк.
Чкалов выпрямился. Не козырнул – он был в комбинезоне, без фуражки, – но что‑то изменилось в его лице. Собранность. Цель.
– Есть, товарищ Сталин.
– И ещё. – Сергей помедлил. – На прототипах – больше не летаете. Ни на одном. Пока я лично не разрешу. Вы мне нужны живым.
Чкалов дёрнул подбородком – хотел возразить, но не стал. Может быть, вспомнил декабрь. Может быть – просто понял, что за этим стоит не прихоть, а расчёт. Кивнул.
– Понял.
На выходе из ангара Сергей обернулся. Чкалов уже стоял на стремянке у кабины, склонившись над приборной доской, и что‑то объяснял молодому механику, тыча пальцем в циферблат. Голос – громкий, резкий, командирский. Руки – в масле. Комбинезон – расстёгнут.
Живой. Злой. Нужный.
Снег всё валил. ЗИС ждал у ворот, печка мурлыкала. Власик открыл дверь, молча, не спрашивая. На заднем сиденье лежала папка – очередная, серая, с грифом. Сергей не стал открывать. Откинулся на спинку, закрыл глаза. За стеклом – белая Москва, аэродром, ангары, и где‑то там, в третьем справа, лётчик, которого он вытащил из‑под колёс судьбы, уже строил в голове свой полк.
До войны – два с лишним года. Если повезёт – хватит.
Глава 4
Испания уходит
28 января 1939 года. Москва, Кремль
Папка лежала на столе с утра – тонкая, серая, с машинописной надписью «Сводка по Испанскому направлению. Январь 1939 г. Секретно». Сергей трижды откладывал её, брался за другие дела, возвращался. Не хотел открывать. Знал, что внутри – и всё равно оттягивал момент, как оттягивают плохие новости, которые от промедления не становятся лучше.
Наконец открыл.
Первый лист – карта Пиренейского полуострова. Та же карта, которую он видел год назад, когда принял дела от настоящего Сталина, – но теперь красного на ней почти не осталось. Республика сжалась до узкой полосы от Мадрида до Валенсии и клочка земли вокруг Барселоны. Синее – франкистское – залило весь запад, весь юг, весь север.
Барселона пала двадцать шестого января. Десять дней назад. Город, который полтора года был последней надеждой республики, сдался без уличных боёв – армия отступила к французской границе, гражданское население побежало следом. Полмиллиона человек по зимним дорогам через Пиренеи, через перевалы, засыпанные снегом, – женщины, дети, старики, раненые солдаты, партийные функционеры, журналисты, иностранные добровольцы. Колонны растянулись на десятки километров – пешком, на повозках, на грузовиках, которые глохли на обледенелых серпантинах. Люди бросали вещи, чтобы идти быстрее, и обочины горных дорог были завалены чемоданами, узлами, детскими колясками, швейными машинками – барахлом нормальной жизни, которая закончилась.
Французы встретили их колючей проволокой и жандармами. Лагеря на пляжах Аржелес‑сюр‑Мер – открытый песок, зимний ветер с моря, ни палаток, ни навесов. Люди спали на земле, зарываясь в песок от холода, как животные. Вода – из моря, солёная. Еда – буханка хлеба на десятерых, раз в день. Свобода, равенство, братство – за колючей проволокой, под прицелами сенегальских стрелков. Так демократическая Франция встречала тех, кто дрался с фашизмом.
Разведка доставила фотографии – размытые, зернистые, снятые, видимо, тайком: женщина с младенцем у колючей проволоки, мужчина без ноги на костылях, стоящий в очереди за водой, мальчик лет семи, завёрнутый в одеяло, с глазами, в которых не было ничего – ни страха, ни надежды, ни понимания. Просто пустота.
Сергей читал сводку, и строчки ложились одна за другой – сухие, точные, безжалостные.
'Каталонский фронт прекратил существование. Остатки республиканской армии Восточной зоны (около 220 000 человек) перешли французскую границу и интернированы. Вооружение и техника брошены или уничтожены. Советское имущество: 47 танков Т‑26 (из них 31 неисправен), 18 орудий, запасы боеприпасов – захвачены противником или уничтожены при отступлении.
Советские специалисты: из 78 человек, находившихся в зоне Каталонии на момент падения Барселоны, эвакуированы 71. Семеро – пропали без вести. По имеющимся данным, трое погибли при бомбардировке колонны на дороге Барселона – Фигерас. Судьба четверых устанавливается.