Пробуждение. Трилогия (СИ)

– А недостатки?
Пауза. Филин явно не хотел говорить о недостатках трофея.
– Говорите. Мне нужна правда, а не восторги.
– Обзор из кабины ограниченный, товарищ Сталин. На взлёте и посадке – почти слепой. Шасси узкое – склонен к капотированию при неровной полосе. Дальность небольшая, около четырёхсот километров.
– Это можно использовать?
– Можно. В манёвренном бою на горизонталях И‑16 ещё способен бороться. Но на вертикалях мессер уходит безнаказанно.
  
Сергей подошёл к кабине, заглянул внутрь. Приборы, рычаги, педали – всё чужое, угловатое, но явно продуманное. Немецкая инженерная мысль.
– Что нам нужно, чтобы догнать?
Филин помедлил.
– Новый истребитель, товарищ Сталин. С двигателем мощностью не менее тысячи лошадиных сил. С закрытой кабиной. Со скоростью не менее пятисот километров в час.
– У нас такой есть?
– В проектах. Поликарпов работает над И‑180. Яковлев – над своим. Но до серии – минимум два года.
Два года. До июня сорок первого – три. Значит, успеют. Если не будет задержек, срывов, катастроф.
– Хочу видеть конструкторов. Всех. Поликарпова, Яковлева, Лавочкина. Пусть покажут, что у них есть. И объяснят, почему немцы летают быстрее.
– Организуем, товарищ Сталин.
– И ещё. Каждый лётчик‑истребитель должен хоть раз посидеть в этой кабине. Понять, с чем придётся драться.
В соседнем ангаре обнаружился ещё один трофей – бомбардировщик He‑111, тот самый, о котором писал Малиновский. Машину притащили на барже, разобранную на части, и сейчас инженеры собирали её заново, как гигантский конструктор.
– Когда будет готов? – спросил Сергей.
– Через месяц, товарищ Сталин. Моторы требуют переборки.
– Торопитесь. Хочу видеть его в воздухе.
Он прошёлся вдоль фюзеляжа, разглядывая немецкую работу. Аккуратные заклёпки, продуманные лючки, удобный доступ к узлам. Немцы умели строить. Приходилось признать.
В радиорубке бомбардировщика возились двое техников – разбирали оборудование связи. Сергей остановился, посмотрел.
– Что там?
Старший техник – пожилой, в очках – поднял голову.
– Радиостанция, товарищ Сталин. FuG 10. Мощная, надёжная. Дальность связи – до пятисот километров в воздухе.
– У нас такие есть?
– Есть, но хуже. Наши РСБ – триста километров максимум, и то в идеальных условиях. А эта… – он покачал головой с профессиональным уважением. – Немцы умеют.
Ещё одно отставание. Ещё одна область, где нужно догонять.
– Сможете скопировать?
– Скопировать – сможем. Но производить… Нужны комплектующие, которых у нас не делают. Лампы, конденсаторы, кварцевые резонаторы. Всё это придётся создавать с нуля.
– Сколько времени?
– Год. Может, полтора.
Сергей кивнул. Добавил в мысленный список ещё один пункт: радиопромышленность.
Обратно ехали в сумерках. Машина покачивалась на разбитой дороге, за окном тянулись подмосковные леса.
Сергей сидел молча, перебирал впечатления дня.
А‑32 – прекрасная машина. Через два года она станет Т‑34, лучшим танком Второй мировой. Но сейчас – недоделанный прототип с хрустящей коробкой передач и опытным двигателем, который ещё не освоили в серии.
Мессершмитт – уже летает, уже воюет, уже убивает. А советские конструкторы ещё чертят эскизы.
Немецкая радиостанция – пятьсот километров. Советская – триста, и то с натяжкой.
Отставание. Везде отставание. Не катастрофическое – но ощутимое. Два‑три года форы, которые немцы используют на полную.
И всё же – не безнадёжно. Кошкин справится с танком, тем более что удалось выиграть почти год на отказе от колёсно‑гусеничной схемы. Поликарпов или Яковлев – с истребителем. Радисты разберутся в немецкой технике и сделают свою.
Главное – время. Времени хватит, если не тратить его впустую.
Машина въехала в Москву. Улицы, фонари, редкие прохожие. Мирный вечер мирного города. Люди шли домой с работы, не думая о танках и самолётах. Не зная, что через три года всё изменится.
Сергей смотрел на них через окно и думал: ради этого. Ради этих людей, этих улиц, этой обычной жизни – всё. Испытания, совещания, бессонные ночи. Чтобы у них было будущее.
Машина остановилась у Боровицких ворот. Сергей вышёл, кивнул охране.
В кабинете ждала гора бумаг – накопившееся за день. На столе – шифровка из Валенсии: Малиновский докладывал, что первая группа испанских специалистов готова к отправке. Восемьдесят два человека. Механики, радисты, оружейники. Корабль выйдёт через три дня.
Сергей сделал пометку: «Встретить. Разместить. Обеспечить работой немедленно».
Потом достал блокнот и начал писать список задач. Он рос и рос – танки, самолёты, радио, конструкторы, заводы, люди.
За окном темнело. Кремлёвские куранты пробили десять.
Сергей отложил блокнот, потёр уставшие глаза.
Завтра – новый день. Совещание с авиаконструкторами, доклад Берии по испанским специалистам, проверка моторного завода, где гонят брак.
Тысяча дел. Тысяча дней до войны.
Он встал, подошёл к окну. Москва светилась огнями – спокойная, тёплая, живая.
Ради этого – стоило работать.
  
Глава 21
 
Дети Испании
 
17 июня 1938 года 
Пароход «Сантай» входил в ленинградский порт на рассвете.
Сергей стоял на причале, смотрел, как громада корабля медленно приближается к берегу. Рядом – Жданов, первый секретарь ленинградского обкома, и несколько чиновников из Наркомпроса. Поодаль – санитарные машины, автобусы, группа врачей в белых халатах.
Всё готово. Осталось только дождаться.
На палубе «Сантая» толпились люди – маленькие фигурки, едва различимые в утренней дымке. Дети. Первая группа – около пятисот испанских детей, вывезенных из‑под бомб. Ещё несколько кораблей придут следом.
Сергей знал про эти эвакуации из своей прошлой жизни – читал где‑то, краем глаза. Тогда это была просто история, строчка в учебнике. Теперь – реальность. Живые дети на палубе корабля, который он приказал отправить.
Корабль пришвартовался. Загрохотали сходни. И они пошли – один за другим, цепочкой, как муравьи.
Маленькие. Господи, какие же они маленькие.
Сергей смотрел, как они спускаются по трапу. Старшие – лет двенадцать‑тринадцать – вели за руки младших. Пятилетние, шестилетние, некоторые совсем крохи. Бледные лица, огромные глаза, дешёвые чемоданчики в руках. На шее у каждого – картонная бирка с номером и именем.
Как скот на продажу, подумал он. И тут же одёрнул себя: нет, как спасённые. Как те, кому повезло.
К нему подошёл человек в штатском – представитель «Международной солидарности», организации, которая занималась эвакуацией.
– Товарищ Сталин, четыреста восемьдесят семь детей. Возраст – от четырёх до пятнадцати лет. Все здоровы, документы в порядке.
– Откуда они?
– В основном из Страны Басков. Бильбао, Сантандер, Хихон. Есть из Астурии, есть из Мадрида. Большинство – сироты или дети родителей, воюющих на фронте.
Сироты. Дети, у которых больше нет дома. Нет мамы, которая уложит спать. Нет отца, который защитит от страшного.
Первые дети уже спустились на причал. Стояли кучками, озирались. Некоторые плакали – тихо, без звука, просто слёзы по щекам. Другие смотрели пустыми глазами, словно уже разучились чувствовать.
Одна девочка – лет семи, с чёрными косичками – вдруг отделилась от группы и подошла к Сергею. Остановилась в двух шагах, подняла голову.
– Señor, – сказала она, – ¿dónde está mi mamá?
Где моя мама.
Сергей присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Девочка смотрела на него без страха – просто ждала ответа.
  
Последние месяцы он учил испанский – урывками, по ночам, когда оставалось время. Читал донесения из Испании в оригинале, не доверяя переводам. Запоминал слова, фразы, обороты. Не бог весть какой уровень, но для простого разговора – хватало.