Нейропат

«Что он говорит?» 
Она в упор уставилась на него, лицо ее казалось еще более милым из-за маленьких примет, оставленных прошедшей ночью. Внимательный взгляд припухших глаз. Чуть растрепанные волосы. На скорую руку наложенная косметика. Томас подумал о синем сердце, которое она изобразила у себя в кабинете с помощью булавок. 
«Не надо...» 
— Правильно? — спросил он. 
— Правильно, — нервно кивнула она. 
  
Пока они шли на кухню, Томас проклинал себя как последнего идиота. Что он вытворяет? Она хотела его — вот и все, что он мог сказать. Однако он никак не мог побороть чувство, что его помощь нужна ей больше. 
По какой-то причине дело это зацепило ее, даже больше чем просто зацепило. 
А его проходные моменты не интересовали. 
«Дети для меня — все».
Завтрак воскресным утром всегда напоминал Томасу, почему он любит свой дом, несмотря на все бедствия и клаустрофобические воспоминания, связанные с разводом. Дом опустел, он знал это, но сохранил характер застывшего кадра. Было что-то поэтичное в расположении вещей: потоки ослепительного солнца, льющиеся сквозь оконные стекла, детские лица, омытые утренним светом, блеск посуды, блики и позвякивание ножей, ложек, вилок. Деревянная добросовестность буфетов, стерильная белизна плитки. Даже тень, отбрасываемая струйкой пара, вырывающегося из чайника... 
Если бы только Нора не забрала все эти чертовы растения. 
— Давай, ты теперь у нас за хозяйку, девонька! — сказал Фрэнки Сэм на лучшем шотландском, который мог изобразить четырехлетний мальчуган. 
Сэм метнула в него взгляд, означавший: «ты-откуда-свалился?» Солнце высветило ее улыбку. 
Томас налил ей чаю, потом спросил, не хочет ли кто последний кусок бекона, что делал всегда, прежде чем отправить его в рот. Дети рассмеялись, как смеялись при этом всегда. 
— А, так, значит, ты хотел? — с притворным удивлением крикнул он на Фрэнки. — Чего ж молчал? 
Мобильник Сэм разразился трелью у нее в сумочке. Она негромко выругалась, взглянув на определитель номера, затем удалилась в гостиную. Томас поймал себя на том, что снова любуется ее ягодицами, на этот раз сквозь юбку. 
— А ей ты тоже показывал свои штуки, пап? — спросила Рипли. 
Томас чуть не подавился беконом. 
— Что показывал? 
— Ты спускаешь за собой воду, когда писаешь, пап? — спросил Фрэнки. 
Явно настал час неприличных вопросов. 
— Ладно, ребята, чтобы я больше не слышал никаких разговоров про уборную и так далее. Это уже не смешно. А будете продолжать, так тетя меня арестует. Все. Хватит. Больше никаких таких разговорчиков. О'кей? 
— Так вот зачем сюда приезжало ФБР? — спросил Фрэнки. 
Этого Томас и боялся. 
— Нет, — осторожно начал он, — дело в том... 
— Они приезжали, — прервала его Рипли, — потому что дядя Кэсс псих... 
— Не смешно, Рипли. 
— Что такое «псих», пап? — спросил Фрэнки.
Томас гневно посмотрел на Рипли, предупреждая, чтобы она не вмешивалась. 
— «Псих» это человек, у которого в мыслях непорядок. Больной. Но я не хочу, чтобы вы употребляли это слово. Это нехорошее слово, Фрэнки. Тебя это тоже касается, Рипли. 
— А ты разве не псих? — спросил Фрэнки.
Томас улыбнулся. 
— Я психолог, сын. Я помогаю поправиться людям, у которых в мыслях непорядок. 
Так или иначе, это была идея. Кроме наставлений, которые он давал студентам, его единственным делом было заниматься демагогическими разглагольствованиями перед аудиториями, отстаивать неясные позиции в журналах и на конференциях. Но в техническом смысле он все еще был целителем. Он находился в непосредственной близости от нуждавшихся в исцелении. До последнего времени. 
— А как ты узнаешь, что у них непорядок? У них кровь течет? 
— Нет, — ответил Томас.
«Они пускают кровь другим...» 
— Они ведут себя как сумасшедшие, — сказала Рипли. — Не делают того, что должны. Ну, скажем, не спускают воду. 
— Букашки-какашки! — завопил Фрэнки, вернее, дикарь, прячущийся в любом мальчишке. 
— Хватит! — крикнул Томас, грохнув кулаком по столу. Все подпрыгнуло: миски с хлопьями, ложки с вилками, даже дети. 
До смерти перепуганный Фрэнки расплакался. Рипли сверкнула глазами. 
Покачав головой, Томас схватил тряпку вытереть расплескавшееся молоко и смахнуть хлопья. 
— Простите, ребята. Покорнейше извиняюсь. Просто ваш папа немножко подустал, вот и все. 
В какой-то момент, сказал он себе, это безумие должно кончиться. Он подвергнет его заклятию, опутает льстивыми доводами рассудка и навсегда упрячет в раздел мозга с табличкой «Не беспокоить». 
Он опустился на колени перед Фрэнки, который запрыгнул ему на руки, как обезьянка. 
— Тихо, милый, успокойся. Для тебя я не сумасшедший. 
— А для Рипли? — шмыгнул носом Фрэнки. 
— Он, как безумный, сердится на дядю Кэсса, — сказала Рипли. — А ты, папа? 
Томас повернулся к дочери и ласково погладил ее по щеке. Боже правый, да из нее вырастет незаурядная, потрясающая женщина. Как мог он быть частью такого чуда? 
— Да, — согласился Томас, — я сержусь на дядю Кэсса. Я считал его своим другом. Считал, что он любит тебя, меня и Фрэнки... 
— И маму? — спросил Фрэнки. 
Томас сглотнул комок в горле. С этим маленьким отродьем — сплошные трудности, это уж точно. 
— И маму, — добавил он. — Я думал, что он любит всех нас, но вышло не так. А теперь послушайте меня, оба. Это очень важно. Вы должны обещать мне, что если когда-нибудь увидите дядю Кэсса, то... 
Как раз в этот момент появилась Сэм. Она подошла к своей сумочке, которая лежала на стойке, и недоуменно посмотрела на них. 
— Господи, ребята, я была всего лишь в соседней комнате. 
— А мы скучали без тебя, бэби, — хмыкнул Фрэнки. 
Томас пощекотал его, и тот взвизгнул от смеха. Он выпустил шею папы и, пританцовывая, попятился назад, предостерегающе выставив руки и прижав локти к животику. 
— Уезжаешь? — спросил Том. 
— Да, это Шелли, — ответила Сэм. — Долг зовет. 
Через несколько минут все собрались у двери, Томас чесал в затылке, Фрэнки и Рипли вели себя как маленькие бездарные актеры — любимцы публики. Казалось, Сэм смущена всеобщим вниманием. Она выставила ногу, затем наклонилась надеть левую туфлю. Посмотрела на Томаса, высоко подняв брови. 
— Эй, Сэм? — спросил Фрэнки. 
— Да, радость моя. 
— А где твое нижнее белье?
Сэм промолчала. 
Томас кашлянул. 
— Фрэнки! 
— Дети такие коротышки, — негромко пробормотала Сэм. — Как я могла забыть, что дети такие коротышки? 
— Куда же делось твое белье? — не отставал Фрэнки. 
— Хороший вопрос. — У Сэм была вымученная улыбка. — Спроси своего папу, милый. 
— Меня?! — воскликнул Томас. 
Он ведь просил Сэм проверить диван, но думал, что она сделает это более тщательно... Затем его осенило. 
— Бар, — сказал он, покраснев как рак. 
— Ну конечно, — ответила Сэм. — Скажи Бару, что он может забрать это себе. 
— Я провожу тебя до машины, — сказал Томас — А вы, горлопаны, марш доедать завтрак. 
Они с Сэм обменялись значительными взглядами. Люди всегда проверяли свои роли в определенных обстоятельствах. Это был важный социальный рефлекс. Томас понимал, что Сэм в панике, и не потому, что сказали или сделали его дети, а потому, что они просто были, предполагая роли и возможности, далеко превосходящие одну ночь безумного секса. 
— Так вот каким бывает животное по имени Томас Байбл в своем домашнем окружении, — сказала Сэм, выйдя на прохладное по-утреннему крыльцо. Она расхохоталась и добавила сквозь смех: — Все в порядке, Том. Я здорово повеселилась. Рада, что осталась. 
  
Томас помотал головой и зябко пожал плечами, хотя было вовсе не холодно. Затем посмотрел вдоль улицы, пораженный тем, как освещенные места и сложный рельеф теней предвещают еще невидимое солнце. 
— Ни минуты покоя, — запинаясь, произнес он.