Не мужик – огонь!

Гудки звонка заставили его вздрогнуть.
Он переглянулся с сообщником.
Они всё сделали безупречно, но вызов с этого номера ничего доброго не сулил. Мужчина нажал на кнопку ответа.
– Да, босс! У нас всё по плану! Сделали в лучшем виде. Да, создали видимость борьбы. Драгоценности положили в тайник, как и договаривались. Заляпали их пальчиками копа снизу вверх и сверху вниз.
  
Мужчина слушал, в отчаянии потирая лоб.
– Да, понял. Вернуть драгоценности. Дали не те. Но копа не трогать. Всё понял. Сейчас сделаем. – Он уставился на подельника и покрутил пальцем у виска. Кто-то что-то напутал, а им за всех расхлёбывать!
Второй мужчина неотрывно смотрел назад. Первый обернулся.
Чёрные окна пустующего дома полыхнули огнём, будто внутри взорвалась световая граната. Стёкла вылетели с треском и со звоном рухнули на дорожки. Пламя прорвалось наружу через образовывшиеся дыры и теперь облизывало оконные рамы. Деревянный фасад крыши запылал в одно мгновение. Огонь взвился над домом, озаряя прилегающий к участку лесок, припорошенный снегом.
Высокий мужчина сжал в руке кепку и вытер ею лицо от лба до подбородка.
– Мы трупы, – проговорил тот, что пониже.
– Мы хуже, чем трупы, Джо. Распоряжение идёт от самого Удава. Нас подставили.
– Надо валить.
– Нас поймают.
– Похрен. Надо валить! Может, удасться зарыться в ил где-нибудь на самом дне. Шевели булками! Я заберу машину копа. Сейчас здесь будут все! И даже если не будет. Никто не поверит, что мы здесь ни при чём!
И они припустили к переулку, где стояли автомобили.
 
Глава 1. Хорошо горит!
 
Марша
– Гнусная осень, гнусный бэк-роуд и муниципалитет Лейк-Стоун – тоже гнусный, – с чувством объявила я, когда отец все же ответил на звонок и поднял трубку. – Как ваши дела, па?
Отец честно постарался скрыть смешок, но я-то знала его, как облупленного!
– Ну, судя по всему, получше, чем у тебя. Может, тебе стоит баллотироваться в мэры?
– И самой отвечать за состояние этой убогой колеи? Нашел дуру! Нет уж, я лучше буду ворчать на того, кто в это уже вляпался!
Отцовское рассудительное предложение подняло мне настроение, и в лобовое стекло старичка-форда я глядела чуть веселее. Даже несмотря на то, что показывали за ним разбитую дорогу, ровесницу египетских пирамид. Правда, сохранилась она не в пример хуже: приличное дорожное покрытие закончилось вместе с трассой, с которой я съехала еще с полмили назад.
Осенние хмурые сумерки и дворники, размазывающие по стеклу снегодождь, довершали картину.
– Мы же вчера разговаривали, что могло случиться за это время?
– Ну… – неопределенно протянула я.
Потому что, в целом, да. Казалось бы – что такое один день? Вот только у родителей гостила приехавшая из Египта бабуля, так что за этот день могло случиться все, что угодно.
Судя по смешку, который в этот раз никто даже не пытался скрыть, ход моих мыслей отец понял верно.
– У нас все хорошо, котенок! Бабушка рассказывает твоей маме о своих изысканиях. Представляешь, по ее мнению, есть основания полагать, что вы вполне можете оказаться потомками самой Хатшепсут!
Я пожалела, что мы с отцом говорим по телефону, и он не увидит, как шикарно я научилась закатывать глаза:
– Пап, слушай ее больше! Бабуле семьдесят восемь лет…
– Ай-яй-яй, мисс Сандерс, как нехорошо намекать, что у вашей родной бабушки деменция! – Голос отца заполнял салон моей старенькой машины добродушным ехидством. – Как не стыдно, юная мисс!
– Никак не стыдно, – невозмутимо отозвалась я, предельно аккуратно ведя машину. – Просто кое-кто не дал мне договорить! Бабуле семьдесят восемь лет, и все эти годы она тролль. Неужели ты думаешь, что для родной дочери ба сделает исключение? Па, посчитай сам. Вот у меня две бабушки, четыре прабабушки, восемь прапрабабушек… Хатшепсут взошла на престол в 1479-ом году до нашей эры. С тех пор прошло… Три тысячи… Три тысячи… Три тысячи четыреста… Па, ну ты не смейся, я сейчас посчитаю!
– Три тысячи четыреста восемьдесят лет, – папа улыбался.
Вот я по голосу умела слышать, что папа улыбался. Интересно, а он по голосу слышит, что я закатываю глаза?
– Ага. Это сколько в поколениях? Если брать за поколение в среднем двадцать пять лет?
– Три с половиной тысячи лет делим на двадцать пять – получаем сто сорок поколений. Знаешь, в школе тебе стоило бы меньше пререкаться с миссис Ло, а больше ее слушать.
– Пф-ф-ф. Миссис Ло называла меня позором семьи и пророчила, что я умру под мостом бездомной бродягой. А у меня ученая степень и весьма солидная для моих лет должность – пусть утрется, карга. В общем, я тебе и без этой старой ведьмы скажу, что потомком Хат может оказаться абсолютно кто угодно и где угодно, хоть у нас, хоть в Полинезии, хоть на островах Океании… О, черт!
Я ударила по тормозам: полыхнувшее в небе зарево прервало мою минуту торжества над школьным образованием и гадкой математичкой миссис Ло.
– Котенок, что?..
– У нас опять горит. – Я сосредоточенно вглядывалась, пытаясь определить на глазок направление и расстояние до пожара, и даже приопустила стекло и принюхалась: чувствуется ли запах гари?
Не чувствовался. Но даже если бы я его унюхала, что бы мне это дало – не понятно.
– Далеко? С твоей стороны?
– Да черт его знает. С такого расстояния не определить.
– Не чертыхайся! – Строго одернул отец, и тут же обеспокоенно уточнил: – Сильно горит?
Я закрыла окно и тронула машину с места.
– Да нет, пап, не очень.
На полнеба. Похожий на выстрелы треск пожара можно было расслышать даже с закрытым стеклом. Но зачем об этом знать родителям?
– Так что там бабуля? – Легкомысленно спросила я, одним глазом поглядывая на отсветы пожара и осторожно ведя машину.
Отец купился, принял подачу: у меня под шинами хрустел гравий, но я даже сквозь него услышала в голосе отца смущение.
– Послушай, ну она же приводит твоей маме аргументы и доказательства этой своей теории!
Зарево, к моему огромному облегчению, явно становилось меньше, и весьма быстро, – судя по всему, спасательные службы были начеку и вовсю отрабатывали наши налоги.
Я хмыкнула в трубку, вернувшись к разговору:
– Которые наверняка сфальсифицировала сама. Кстати, раз уж ты вспомнил о школе: когда я была в седьмом классе, твоя теща, чтобы скрыть от вас мои прогулы, предоставила в школу справку о моей психической нестабильности, которую собственноручно подделала.
В детстве, кстати, я ужасно обиделась на бабулю, когда узнала об этом, но до того – очень удивлялась внезапной лояльности педагогов.
– Что?!
– Вот именно!
– Но…
– Вот и думай, кому ты веришь!
Папа, не выдержав, рассмеялся:
– Обожаю тещу!
Я вот бабулю тоже обожаю. Но это на своем месте. А на месте папы вряд ли была бы так терпима.
А папа, словно прочитав мои мысли, сказал:
– Понимаешь, Марша, твоя бабушка уравновешивает непростой характер твоей мамы. Не переживай так, правда. Мы отлично ладим – днем миссис Уайт терзает общественные организации Эверджейла, а по вечерам они с мамой могут часами общаться на рабочие и научные темы. Если бы я научился понимать, когда твоя бабушка шутит, я бы, пожалуй, считал, что всё идеально.
– Пф-ф-ф!
– Ты совершенно права, родная. Бабушка такого никогда не допустит!
Не удержавшись, я рассмеялась:
– Пока, пап!
– Пока, милая.
Попрощались мы вовремя: я почти приехала. За разговором с отцом я успела въехать на Пайн-стрит, в этом месте она изгибалась, а сразу за поворотом и был мой дом.
  
Я вывернула руль, вводя машину в поворот…
– Ох ты ж… – крепко закрученная бранная фраза, которой когда-то научил меня дед-археолог, вырвалась сама.
Зато не чертыхнулась – как и просил папа.
Что ж. Теперь я точно знаю, где именно горело.