Ювелиръ. 1810 (СИ)

— Чего конкретно они хотят? — спросил я, хмурясь. Праздник вокруг продолжался, но для нас музыка смолкла.
— Они хотят жизни, — прошептала Элен так тихо, что мне пришлось читать по губам. — Жизни для своего рода.
Она нервно огляделась по сторонам, проверяя периметр, хотя гвалт бала служил лучшей защитой от шпионов.
— Ты ведь слышал о проклятии Юсуповых?
Я медленно кивнул. Кто ж не слышал. В Петербурге эту легенду передавали шепотом, смакуя подробности за картами и вином. Говорили, что ногайская ведунья прокляла род за вероотступничество, предсказав страшную арифметику: в каждом поколении рубеж в двадцать шесть лет перешагнет лишь один наследник мужского пола. Остальные обречены.
  
— Это не сказка, Григорий, — произнесла Элен, перехватив мой скептический взгляд. — Они теряли детей одного за другим. Младенцы, отроки, юноши… Смерть выкашивала их, оставляя лишь одного. Всегда одного. И теперь…
Она замолчала, слова застряли в горле. Веер в ее руках жалобно пискнул.
— У них подрастает Борис. Ему пятнадцать. Он — единственный. Последняя надежда, тонкая нить, на которой висит будущее огромной империи Юсуповых. И они боятся. Они видят в каждом его чихе дыхание смерти. Они сходят с ума, ожидая, что рок настигнет и его, что проклятие даст сбой и заберет последнего.
Я усмехнулся.
— Значит, если я правильно все понял… Плата за твой триумфальный выход в свет — это решение проблемы их фамильного проклятия? Я так понимаю, моими руками?
Элен прикусила губу и опустила глаза, не в силах выдержать мой взгляд. Ответ был очевиден.
 Глава 5 
— Значит, я — плата, — усмехнулся я, повторяя мысль и крепче сжимая рукоять своей трости. Саламандра на набалдашнике, нагретая ладонью, казалось, пульсировала. — Они вернули тебя в свет, чтобы добраться до меня…
Бал гремел, словно пушечная канонада, прикрытая мелодией. Сотни свечей в хрустальных люстрах плавили воздух, смешивая ароматы дорогих духов и пудры. Паркет вибрировал под ногами танцующих: мимо нас, взметая вихри шелка и бархата, проносились пары, заглушая слова, но даже в этом хаосе я заметил, как дрогнули ее ресницы. Тень от мраморной колонны отсекала нас от любопытных глаз, создавая хрупкую иллюзию уединения посреди этого блестящего тщеславного муравейника.
— Да, — она подняла. Голос звучал почти шелестом, правда в нем звенела воля человека, шагнувшего на эшафот. — Это цена, Григорий. Они вытащили меня из небытия, заставили свет снова расшаркаться передо мной. Заставили отца подать мне руку. Взамен они попросили только поговорить с тобой.
Веер из слоновой кости дрогнул в ее руке.
— Я не торговала тобой. Я сказала им прямо: «Он не марионетка, нитки дергать бесполезно. Он сам решит». Но отказать в этой просьбе… Я не могла. Теперь я — заложница их надежды и собственной проклятой благодарности.
Вскипевшая было злость остыла. Элен, гордая, волевая Элен, угодила в капкан чужих амбиций. Юсуповы разыграли интригу блестяще, купив ее лояльность единственным, что имело для нее вес, — возвращением достоинства. Цинично, но — безупречно. В этом мире за каждый вдох выставляли счет.
— Оставь, — я накрыл ее руку своей ладонью. — Ты сделала то, что требовалось для выживания.
А выживание — не грех, это базовая функция. Уж не мне злиться на нее, с учетом того, сколько раз она помогала мне.
Она судорожно и благодарно сжала мои пальцы в ответ. В уголках глаз блеснула влага, но Элен тут же справилась с собой, сморгнув непрошеную слабость.
Людское море, бурлившее эполетами и бриллиантами, вдруг подалось назад, образуя почтительный коридор. По живому проходу, разрезая душный воздух приближалась чета Юсуповых.
Николай Борисович вышагивал тяжело, наваливаясь всем весом на трость с золотым набалдашником; каждый шаг давался ему с трудом, слышным даже сквозь музыку. Время и недуги согнули спину князя. Однако в развороте плеч и в том, как высоко он нес седую голову, все еще угадывался матерый лев, пусть дряхлый и израненный, но по-прежнему владеющий этой саванной.
Рядом, едва касаясь пола, плыла княгиня Татьяна Васильевна. Лиловый бархат, каскад бриллиантов — она казалась воплощением светской любезности. Улыбка — безупречная эмаль, но я, привыкший рассматривать дефекты под лупой, видел за этим фасадом каркас матери, готовой перегрызть глотку любому ради своего потомства.
Я обозначил поклон — достаточно глубокий, чтобы соблюсти этикет, и достаточно сдержанный, чтобы сохранить достоинство.
— Ваше Сиятельство. Княгиня.
— Мастер, — старик обозначил поклон, его цепкий взгляд буром ввинтился в меня. — Рад, что вы нашли время. Полагаю, Элен обрисовала ситуацию?
Я смотрел на них, пытаясь сопоставить образ с реальностью. Юсуповы. Богатейший клан империи. Заводы, дворцы, земли от Москвы до Крыма. Люди, чье слово могло возвысить до небес или стереть в лагерную пыль. Но сейчас передо мной стояли два напуганных старика. За всей этой имперской позолотой плескался тот же ужас, что и у крестьянки, несущей больное дитя к знахарю.
Из своего прошлого-будущего я мало что помнил про Юсуповых. Знал о мрачной байке, которой петербургские гиды двадцать первого века пугали доверчивых туристов во дворце на Мойке. «Родовой рок Юсуповых». Красивая сказка о ногайской ханше, проклявшей отступников за смену веры: в каждом поколении рубеж в двадцать шесть лет перешагнет лишь один мужчина. В будущем, это звучало готическим анекдотом для привлечения зевак. Здесь же, легенда обрастала плотью.
Род действительно угасал. Старший сын умер младенцем. Остался один — Борис. Ему сейчас, должно быть, пятнадцать-шестнадцать. Единственная несущая конструкция, на которой держался колосс их фамилии.
Что это? Генетический сбой? Рецессивный ген, передающийся по мужской линии? Гемофилия или какой-то редкий аутоиммунный дефект? А может, просто череда трагических случайностей, которую суеверный мозг возвел в абсолют?
Случай с Николя был проще — там я нашел яд, свинец, внешнюю поломку. Здесь же… Враг был невидим. Я должен был бороться не с злодеем, а с биологией, с ошибкой в коде ДНК. Они ждали от меня чуда, как от шамана с бубном, а я был всего лишь ювелиром, знающим чуть больше положенного.
— Элен упомянула о вашей… тревоге, — осторожно произнес я. — Но боюсь, мои инструменты тут бессильны. Я работаю с металлом, князь. Я могу заставить механизм ходить точно, но я не чиню человеческие судьбы.
— У металла тоже есть судьба, мастер, — голос княгини дрогнул. — Вы меняете его суть. Заставляете камень петь, а золото — жить. Вы спасли мальчика Текели. Мы знаем.
В ее интонации сквозила такая отчаянная, фанатичная вера, что мне стало не по себе. Это доверие давило. Они видели во мне больше, чем я мог дать.
Взгляд метнулся к Элен. Она опустила глаза и слушала наш разговор. Стало жаль их всех. Жаль этих стариков, замурованных в золотой клетке наедине со страхом, от которого не откупишься ассигнациями. Просто развернуться и уйти я не мог.
— Может я не совсем понимаю то, чего вы хотите… Я готов выслушать, — произнес я, глядя прямо в выцветшие глаза князя. — Но гарантий не даю. Я не Господь Бог, я только поправляю то, что Он создал криво.
Плечи князя чуть опустились, будто с них сняли невидимый мешок с камнями.
— Этого достаточно, мастер. Для начала — достаточно.
Он зыркнул по сторонам. Музыка грохотала, надежно скрывая наш диалог, но паранойя давно стала его второй натурой.
— Здесь не место. У стен есть уши, а у глаз — жадность. Но ждать нельзя. Наш сын, Борис… Он в Архангельском, в Москве. Мы отослали его прочь от столичной гнили и ветров. Но страх… он не знает верстовых столбов.
  
Юсупов помолчал, собираясь с мыслями. Лицо его затвердело, обретая черты жесткого дельца.
— Мы предлагаем сделку, Григорий Пантелеич. Договор, которого не знала история нашего рода. И гонорар, которого не постыдился бы монарх.
Сделка с Юсуповыми — это хождение по минному полю. Я коротко кивнул.