Ювелиръ. 1810 (СИ)
— Ты права, — выдохнул он. — Как всегда, права, моя дорогая. Скажет, что в стенах дворца яд — снесем стены. Скажет возить воду с альпийских ледников — снарядим обоз. Мы выполним любые указы.
Он замолчал, глядя на портрет сына на стене напротив. Юный, красивый мальчик с печальными глазами в парадном мундире. Последний Юсупов. Надежда и боль.
— Но страх не отпускает, Тати. Боюсь, что он… переоценил себя. Столкнется с силой, неподвластной науке. С роком. С тем, что выше человеческого разумения. Тогда мы упадем в небытье вместе с ним, падение будет страшным.
— Рискнем, — припечатала она. — Лучше пасть, пытаясь выстроить эту крепость, чем сгнить заживо в страхе, ожидая конца. Саламандра дал нам надежду.
В кабинете стало тихо. Сделка с будущим состоялась. Они вверяли судьбу рода рукам человека, говорящего на чужом языке, но творящего понятные чудеса.
— Знаешь, — вдруг усмехнулся князь, и эта гримаса на миг вернула ему черты того азартного игрока из молодости. — Если у него получится… Если он действительно построит эту крепость и Борис выживет… Мы докажем миру, что смерть побеждают умом, а не смирением. Это будет посильнее любой революции. Человек станет не рабом рока, а его хозяином.
— Пусть сперва спасет одного мальчика, — осадила его княгиня, возвращаясь на землю. — Мир подождет.
Вернувшись к столу, она пригубила чай.
— Значит, перестаем сомневаться. Даем ему доступ во все имения, власть над слугами, любые средства. Пусть строит оборону, воюет с невидимыми врагами.
Князь отпил чай удовлетворенно качая головой.
Откинув тяжелую крышку бюро из красного дерева, он извлек тонкую стопку. Скучные счета и доклады управляющих остались лежать в стороне. Перед ним были клочки дешевой бумаги, исписанными разными почерками. Эти грязные крупицы информации каждое утро стекались к нему через черный ход, позволяя Юсуповым владеть тайнами Петербурга так же безраздельно, как и собственными землями. В этом городе даже мыши не смели чихнуть без их пригляда.
— У дара обнаружилась обратная сторона, Тати, — произнес он, водружая на нос очки в золотой оправе. — Наш мастер увлекся опасными играми. Смертельно опасными для человека без родовой брони.
— Ты о его триумфе на балу? — княгиня отставила чашку, удивленно приподняв бровь. — О вензеле? По-моему, это успех. Милость Вдовствующей императрицы — лучший щит. Кто рискнет косо взглянуть на её фаворита?
— Милость монархов переменчива, как погода на Балтике, — покачал головой князь, сверкнув стеклами очков. — Сегодня тебя возносят, завтра — забывают. Вензель — вывеска. Мои люди доносят вещи, заставляющие задуматься.
Он развернул верхний листок, испещренный мелким, убористым почерком.
— Едва вручив подарок, Мария Федоровна затребовала его в гостиную. И вовсе не ради благодарностей. Аудиенция вышла короткой, искры летели даже через закрытые двери. Лакей донес о повышенных тонах, но тревожнее другое: свечи внутри погасили. Разговор шел в полумраке.
— Это как? — брови княгини поползли вверх. — Зачем? Это нарушает все правила этикета.
— Вопрос, да… Пыталась скрыть гнев? Или страх? По словам лакея, Императрица была бледной, а мастер — будто с лицом человека, заглянувшего в бездну. Там произошло нечто личное. И крайне неприятное. Публично она даровала ему защиту, но наедине устроила разнос.
Сняв очки, князь потер переносицу, оставляя красные следы на старческой коже.
— Он ходит по лезвию, Тати. Он сделал или сказал нечто, напугавшее её. Или разозлившее. А гнев Марии Федоровны способен испепелять города. Для послушных детей она добрая матушка, зато для строптивцев… Вспомни Палена. Вспомни Зубова. Фавориты уходят в небытие, опала же остается навечно. Память на обиды у неё отменная.
— Если он впадет в немилость… — голос княгини дрогнул.
— … то спасение нашего сына отойдет на второй план, — хмуро закончил князь. — Ссылка, казематы крепости, запрет на работу — любой из этих вариантов ставит крест на нашем плане. Нам нужен архитектор крепости, а не политический труп.
Кулак сжался, сминая бумагу с донесением.
— Допустить этого нельзя. Позволить капризу Императрицы или интригам завистников лишить нас надежды… Нам требуется мастер здесь, в Петербурге. Узник Петропавловки или ссыльный в Вятке нам бесполезен. Нужны его руки, его голова, дерзость.
— Предлагаешь вмешаться? — Татьяна Васильевна смотрела на мужа с тревогой. — Пойти наперекор Марии Федоровне? Рискованно. Даже для нас.
— Предлагаю иметь дополнительную защиту. Императрица дала ему свой щит — вензель. Но этот щит исчезнет, едва рука, его давшая, решит ударить. Мы дадим ему защиту иного толка — щит Юсуповых.
Князь выпрямился, и в глазах вновь полыхнул тот блеск власти, позволявший его предкам править ордой.
— Свет, двор и сама Мария Федоровна должны уяснить: Саламандра — человек Юсуповых. Находится под нашей личной опекой. Наше слово в Петербурге весит не меньше великокняжеского, а золота у нас поболе будет. Да и половина Сената ходит у нас в должниках.
— Взять под крыло человека, вызвавшего подозрение Двора? — задумчиво протянула княгиня. — Дерзкий ход. Прямой вызов.
— Необходимость. Спасая его шкуру, мы спасаем Бориса. Вокруг мастера должна вырасти стена такой толщины, чтобы даже Аракчеев трижды подумал, прежде чем косо посмотреть в его сторону. Любой чиновник должен зарубить себе на носу: тронешь мастера — будешь иметь дело с Юсуповыми. А ломать хребты мы умеем виртуозно. Как и открывать долговые ямы.
— Но метод? — уточнила она. — Как провернуть это без открытого конфликта? Обед? Слишком мелко, сочтут барской причудой.
— Обед — мелочь, — согласился князь. — Требуется публичный жест. Демонстрация силы. Еще один заказ? У нас уже есть печать. Для деловых отношений достаточно, для покровительства — нет.
Опираясь на трость, он прошелся по кабинету тяжелой, хозяйской походкой.
— Введем его в наш круг. Забудь про статус ремесленника, он же почти барон. Представим его как друга дома. Человека, чье мнение для нас важно. Пусть его видят с нами. В театре, на променаде, в нашей ложе.
— В театре? — улыбка коснулась губ княгини. — Усадить мещанина в нашу ложу? Рядом со мной? Скандал выйдет похлеще истории с Элен.
— Пусть будет скандал! — хмыкнул князь. — Если Юсуповы сажают ювелира в свою ложу, значит, этот ювелир — фигура, а не обслуга. Трогать его запрещено. Знак всем: он наш.
— Хорошо, — кивнула она, принимая игру. — Я обдумаю детали. Может, прием в Архангельском по возвращении Бориса? Или музыкальный вечер здесь, на Мойке. Сделаем его почетным гостем.
— Думай, Тати. В светских маневрах тебе нет равных. Найди способ. Громкий, явный, изящный. Чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что Саламандра под защитой.
Они оба задумались.
— Лишь бы он сам дров не наломал, — вздохнула княгиня. — Слишком смел. И слишком умен для собственного блага. Такие люди часто падают, засмотревшись на звезды вместо того, чтобы глядеть под ноги.
— Умных мы любим, — усмехнулся князь. — Дураков и без него хватает. А смелость… Надеюсь, она поможет ему сделать ту крепость, которую он собрался возвести для нашего сына.
Дождь за окном иссяк, однако небо продолжало давить на крыши особняков. Сумерки сгущались в углах кабинета, но князь запретил зажигать свечи — полумрак способствовал размышлениям.
Послышался чужеродный звук. Какой-то далекий, неясный рокот, похожий на ворчание проснувшегося в недрах города зверя, стремительно приближался, обрастая трескучим, пугающим ритмом.
— Гром? — княгиня вздрогнула, комкая шаль.
— Исключено, — князь поднял голову, пытаясь расслышать лучше. — Слишком часто. Словно сотня барабанщиков бьет дробь без передышки. Или палят из ружей очередями.
Стекла в высоких рамах слегка задребезжали. Пол под ногами отозвался мелкой вибрацией — к дворцу подступало нечто тяжелое, мощное, неумолимое.
— Пушки? — прошептала княгиня, бледнея. — Бунт? Опять гвардия?