Кадийский забой (СИ)
Три химических фонаря в центре давали ровно столько света, чтобы различить лица. Точнее… морды.
Они строились молча. Из ниш, нор и укрытий выбирались фигуры: сутулые, когтистые, нестандартных пропорций. Шерсть, клыки, уши, подёргивающиеся при каждом звуке. Штрафная рота 7-19. Моя…
Лязг амуниции. Щелчки затворов. Тяжёлое дыхание сорока глоток. Ни разговоров, ни шёпота. Они чуяли что что-то грядет.
Я поднялся на ящик из-под боеприпасов, в то время как М'рра скользнула к левому плечу — ее когти скребнули по металлу наплечника, видимо нервное. Векс возилась с когитатором чуть поодаль, ее пальцы бегали по клавишам. Брут стоял неподвижно, как бастион, положив огромную лапищу на ствол стаббера.
Тянуть было незачем.
— Нам приказано отправиться к химзаводу номер 44. В данный момент это Нурглитский сектор. Двадцать километров за линией фронта.
Все умели считать. Химзавод 44 — откуда полз жёлтый туман, от которого деревья превращались в склизкие колонны. Двадцать километров по территории, где сама земля пыталась тебя сожрать.
— Наша задача: скрытное проникновение, зачистка периметра, удержание объекта в течение сорока восьми часов. Мы отвлекающий манёвр для наступления на севере.
Кто-то в задних рядах тихо выдохнул.
— Поддержки у нас не будет. Эвакуации также не предусмотрено. Снабжение — то, что понесём на себе.
М'рра издала низкий горловой звук — не рычание, скорее вибрация, от которой мурашки побежали по спине. Сигнал ещё какой… Примерно как: «Дерьмо глубокое».
— Полковник, командующий нашим полком, считает, что это наша посмертная миссия, — я позволил усмешке тронуть губы. — Он рассчитал всё красиво. Мутанты сдохнут в зоне, настоящие солдаты заберут себе медали. Нас спишут, вот-вот, освободят строчки в ведомостях, и все выпьют амасек за павших героев… имён которых никто и не помнил.
Я задержался взглядом на Тихом. Девятнадцать лет. В Нижнем Улье дети начинают убивать раньше, но у этого глаза еще были живыми. На войне это ненадолго…
Рядом с ним стоял боец со шрамом через всю морду — старый вояка, чьего имени я до сих пор не запомнил. Он, в отличие от Тихого, не шевельнулся. Только ухо дёрнулось. Один раз.
Я спрыгнул с ящика и прошёлся перед строем.
— Но полковник забыл одну деталь. Мы не какая-то регулярная рота! И поэтому мы пойдём туда. Выполним работу. И вернёмся. Не только ради Империума. Не ради медалей. А потому что я хочу увидеть рожу полковника, когда мы принесём ему победу и попросим расписаться за награды.
Что-то изменилось в строю — плечи расправились, когти на лазганах сжались крепче, уши развернулись вперёд. Этого было достаточно. Пока…
— Идут двадцать пять бойцов. Остальные — держат траншею.
Я повернулся к левому флангу, где стоял Варг.
Бывший лейтенант выделялся в строю, как чистая тарелка в помойке. Сапоги начищены. Тонкие усики аккуратно подстрижены — единственное, за чем он ухаживал с тем же рвением, с каким нормальные солдаты чистят оружие. Холёная рожа выражала привычную смесь достоинства и расчёта.
Он стоял чуть в стороне от фелинидов. Человек среди нелюдей. Бывший командир среди бывших подчинённых. Из кармана его кителя сочился слабый, но навязчивый одеколон — дешёвый, сладкий, тот, которым он перебивал вонь штрафников.
— Варг. Остаёшься. С тобой остальные бойцы. Держишь 7-19.
Его глаза метнулись. Едва заметно, но я поймал. Чистый, шкурный расчет. Остаться означало не идти в нурглитскую зону. Не дышать ядом. Не умирать на заброшенном заводе в двадцати километрах от ближайшего медикуса. Остаться означало шанс выжить. И Варг, при всей его мелочной ненависти, очень хотел жить.
Но на лице он изобразил другое. Подбородок дёрнулся вверх, уголки губ — вниз. Маска оскорблённого офицера, которого несправедливо отстранили от важного задания.
— Как прикажете, комиссар.
Голос ровный. Ни единой ноты облегчения. Хорошо играл гад. Папашины деньги научили его играть лучше, чем Схола — воевать…
Он не станет воевать. Скорее зароется в блиндаж, пока раненые держат периметр. М'рра уже поставила там нормальных сержантов. Варг — просто будет декорацией с фамильным перстнем.
Леонид: «Этот человек — нестабильная переменная. Обиженный, трусливый, с доступом к воксу и штабным каналам. Когнитивный диссонанс между его самооценкой и реальным положением… рано или поздно даст сбой».
Корвус: «Он слишком труслив для прямого удара. Пока он боится нас больше, чем ненавидит, он безопасен».
Пока!
Я перевёл взгляд на М'рру.
— Доставай ребризеры.
Фелинидка кивнула, уже зная, о чём речь. Хлопнула в ладоши — резкий звук, как выстрел, — и двое бойцов нырнули в боковую нишу. Через минуту они вытащили три брезентовых мешка, тяжёлых и звенящих металлом.
Наша доля из запасов Гризуса…
Штурмовые ребризеры Корпуса Смерти Крига, которые интендант прятал на чёрный день вместе с остальным барахлом. Маски с круглыми стеклами и шлангами делали их похожими на насекомых.
— Воздух в зоне Химзавода должен быть ядом, — сказал я, пока бойцы вскрывали мешки. — Без фильтров ваши лёгкие превратятся в кашу за десять минут. Надевать сейчас. Проверить герметичность. Если маска дырявая — лучше узнать здесь, а не когда начнёте кашлять кровью.
Векс подбежала, на ходу цепляя гарнитуру ауспекса.
— Командир… эти штуки заточены под Корпус. Криговские фильтры настроены на их стандарт, их антропометрию. У наших головы другой формы. Морды длиннее, скулы шире. Прилегание будет неплотным. Я могу подогнать, но нужно время.
— Времени нет, — отрезал я. — Герметизируй критичные. Остальные пусть затыкают щели скотчем.
— Скотчем, — повторила Векс с выражением, будто я предложил ей залатать плазменный двигатель жвачкой. — Командир, угольные картриджи рассчитаны на шесть часов. А нам до завода десять часов марша, потом двое суток в зоне…
— Значит, дышим экономно.
— Экономно. Дышим. Экономно…
Она открыла рот, закрыла, и открыла снова. Её красный фоторецептор мигнул — по-моему, от возмущения. Потом она развернулась и молча полезла в мешок с масками, бормоча на бинарном что-то, от чего ближайший химический фонарь мигнул.
Бойцы разбирали ребризеры. Выглядело это паршиво: вытянутые звериные морды втискивались в человеческие маски, резина скрипела и так и норовила лопнуть. Ремни врезались в шерсть. Фелиниды шипели, ругались, помогали друг другу, подтягивая пряжки когтями. Маски, пролежавшие несколько недель в сыром мешке, покрылись бурым налётом, от которого першило в горле ещё до того, как ты успевал надеть их. Никого это не пугало, все видали и похуже.
Брут рванул ремни, и изъеденный плесенью корпус ребризера с сухим хрустом лопнул. Здоровяк молча предъявил останки.
— Тут… мало.
М'рра подошла. Оценила масштаб бедствия. Выхватила нож и через секунд двадцать — две маски стали одной уродливой конструкцией, скреплённой армированным скотчем и проволокой. А фильтр торчал сбоку, как нарост на стволе.
— Дыши.
Брут сделал вдох, и клапан щёлкнул. Выдох…
— Нормально, — прогудел здоровяк и погладил приклад своего тяжёлого стаббера. Иногда я завидовал его простоте. Она экономила нервные клетки, которых у меня оставалось всё меньше…
Тихий возился со своим ребризером. Его руки дрожали — мелко, едва заметно, но я видел. Ремень не застёгивался. Пряжка соскальзывала с мокрых от пота пальцев. Он дёрнул сильнее — ремень выскочил из паза.
М'рра оказалась рядом раньше, чем он успел запаниковать. Она перехватила маску, развернула голову Тихого к свету костра — грубо, за подбородок, как берут щенка за загривок.
— Не дёргайся.
Ее когти перехватили ремни и затянули с хирургической точностью. Резина впилась в шерсть за ушами, вдавливаясь до кожи. Тихий зажмурился, но не издал ни звука.
М'рра провела пальцем по контуру прилегания. Проверила. Ни щели, ни зазора.
— Дыши.
Вдох. Щелчок клапана. Выдох. Х
Резкий хрип фильтра…