Слепая тайна (ЛП)

Мой взгляд погружается в глаза мистера Хоупа. Его глаза улыбаются мне. Он даёт мне ту поддержку, которая нужна, чтобы это маленькое слово сорвалось с моих губ.
«Перестань тревожиться», — шепчет мне сознание. «Перестань накручивать».
Собрав всю силу, которую только могу в себе найти, я заявляю, и в моём голосе звучит решимость двигаться вперёд:
— Хорошо. Я пойду в музей и не запаникую, потому что я могу это сделать. Я, Альба Хокинс, могу это сделать!
    
Глава 16
 
Альба
Пройти под арками перед домом этого великого человека оказалось не так уж сложно. Проникнуть в вестибюль было сложнее, но мистер Хоуп избавил меня от очереди за билетами. Он сам пошёл и ждал, зажатый между посетителями, которые всегда притираются чуть ближе, чем нужно. Прямо будто по французскому закону положено не оставлять людям личного пространства! С ума сойти.
Так что я держалась в стороне, бросая быстрые взгляды на ситуацию и тут же отводя глаза, чувствуя, как тревога понемногу нарастает. Но пока что под контролем.
Когда мой психотерапевт вернулся, весь сияющий, с нашими входными билетами, я чуть было не высказала сомнение. А вдруг у меня не получится в конце концов? Вместо этого я промолчала.
Итак, мы поднялись на второй этаж этой квартиры, которую Виктор Гюго снимал с 1832 по 1848 год, чтобы начать осмотр. Пока что я не встретила никого, кроме охранника. Смотреть в пол, а не на незнакомцев, и пробормотать быстрое «здравствуйте» — этого достаточно, когда перед тобой всего один человек…
Пройти через прихожую с экспозицией о молодости Гюго, затем Красный салон, погрузиться в мир романтизма — я узнала что-то новое, но без особого восторга. Наверное, ещё и потому, что я чувствовала себя в этих комнатах спокойно из-за малого количества народа. Как глоток воздуха перед бурей. Потому что буря действительно грядёт.
Я вошла в Китайский салон, и посетители, толпящиеся там, не дали мне остаться. Понятия не имею, что висит на стенах!
— Альба, вдохни и выдохни медленно, — советует мистер Хоуп.
— Легко сказать, — ворчу я.
Мне кажется, я слышу, как он произносит старое доброе «Ты сможешь», но без особой убеждённости. Я оказываюсь в зале номер четыре, в столовой. И меня тошнит, увы, какой парадокс.
Ладони влажные, сердце вот-вот выпрыгнет, я чувствую, как постепенно теряю опору, однако я сопротивляюсь. Я делаю для этого всё, что могу. Я чувствую рядом успокаивающее присутствие моего психотерапевта. Он не прикасается ко мне, почти не говорит. Он позволяет мне бороться с этим состоянием.
Голоса вокруг заставляют меня вздрагивать. Тревога. Вот моё самое тяжёлое бремя. Любой со стороны нашёл бы меня смешной. Сегодня, наверное, человек тридцать посетителей, время непопулярное, да и дом одного из величайших французских писателей-романтиков — не главная туристическая достопримечательность. Короче, людей мало. Но их достаточно, чтобы вогнать меня в панику.
Предоставленная самой себе и своим демонам, я должна справиться. Я никогда так сильно этого не хотела.
Пока моя голова была опущена к полу, я поднимаю её и держу прямо. Теперь нужно ещё открыть глаза. Я прошла только полпути. Я должна продолжать.
И тогда, с мужеством, почерпнутым неизвестно откуда, я поднимаю веки и получаю настоящую оплеуху. От увиденного. Эта комната невероятна, она полна узоров и всевозможных богатств, которых я бы никогда не увидела, останься мои глаза закрытыми. Готические деревянные предметы мебели украшают комнату, у них есть та особая оригинальность, что они — плод воображения автора. Читая описания, я узнаю, что он любил ходить по барахолкам, рыться в старье, а потом разбирать мебель и собирать её заново согласно своим эскизам.
Гобелены на стенах и ковры на полу ослепляют меня буйством растительных орнаментов. Я подхожу к скульптурам и картинам — все они связаны с произведениями, написанными во время его изгнания. Одна из них, которая особенно тронула меня во время учёбы, — «Человек, который смеётся». Я всегда воспринимала это произведение тонко, хотя его символика полна смысла. Может, потому что в нём говорится о непохожести? Несомненно. О терпимости? Без сомнения.
Гуинплен не был пощажён миром, компрачикосы — эти похитители детей — изуродовали его, а затем бросили, он носит на себе следы своего прошлого, но эти стигматы не отражают того, кто он есть внутри. Вся эта двойственность между физическим и нравственным занимает своё место в этом философском романе, и в то же время я прочитала его в ключевой момент и почувствовала некий отклик.
Моя боль не физическая, но я всё равно ношу её в себе.
Сама не замечая того, я пересекаю комнату и продвигаюсь в следующую — рабочий кабинет.
Бюст работы Родена, знаменитый портрет кисти Леона Бонна, столько произведений, которые я видела и пересматривала в интернете или в репортажах, — теперь они здесь, перед моими глазами. Чёрт возьми, и подумать, что я всё это пропускала!
Меня охватывает эмоция. Моя агорафобия лишает меня стольких чудес… Я не ступала в музей, на выставку, в памятник архитектуры целую вечность. Она лишает меня того, что я люблю больше всего, — знаний, искусства. Нет, если подумать, она меня не лишает, я сама себя лишаю. Я перестала бороться так давно, что уже не помню точно, когда и как это случилось.
Сегодня я вновь открываю для себя удовольствие. Я гуляю по Парижу, посещаю музей, и даже если мне некомфортно, я могу дышать.
— Ты можешь не торопиться, Альба, но знай — ты отлично справляешься.
Уверенная улыбка мистера Хоупа говорит сама за себя. Да, я справляюсь, я это чувствую.
— Сюда, для продолжения экскурсии. Итак, вы находитесь в рабочем кабинете…
Я больше не слушаю. Всё моё тело напрягается и сковывается. Группа из десяти посетителей только что вошла в зал в сопровождении гида. Смешение парфюмов и запахов вызывает у меня головокружение. Слишком много тел, собравшихся слишком близко ко мне. Слишком много тихих и не очень голосов, бьющих по ушам.
Я дрожу.
Не выйдет…
Я чувствую, как капельки пота выступают на висках. Я чувствую, как кровь бежит по телу и меня тошнит.
Вокруг меня образуется пузырь. Я не различаю ничего отчётливо, только ощущение, что меня затягивает всё глубже и дальше.
Из горла чуть не вырывается короткий стон. Я чувствую, как мистер Хоуп насторожился справа от меня. Он, наверное, ждёт, чтобы понять, смогу ли я справиться с ситуацией сама или ему нужно вмешаться. Я не хочу, чтобы он вмешивался. Я не хочу снова быть слабой. Я не хочу, чтобы расстояние между моей победой и моей агорафобией увеличивалось. Нет! Мне нужно перевести дыхание, по-настоящему, для себя. Чтобы преодолеть эту травму и её последствия.
Чёртов тот вечер, один раз слишком много! Я ненавижу тебя! Ты сделала меня такой слабой, такой другой, такой мёртвой!
Слёзы, которые я чувствую, накапливаясь, не прольются. Я поднимаю голову, стиснув челюсти, с тяжёлым сердцем.
Ты сможешь, Альба, ты не слабее других. Ты можешь жить.
Я повторяю эту фразу снова и снова без остановки и чувствую, как моё тело движется. Без спешки. Без паники. Мои руки, плотно прижатые к бёдрам, выдают трудность испытания. Мне так жарко. Усилие колоссальное, и всё же со стороны кажется, что я ничего не делаю.
Мой взгляд блуждает по комнате. Никто не обращает на меня внимания, кроме моего психотерапевта. Я просто одна из многих женщин. Просто ещё один человек.
Я хочу в своих собственных глазах быть только этим. Я хочу быть собой в толпе незнакомцев.
  
Шаг за шагом я направляюсь в последний зал — спальню. Я прогуливаюсь почти так, будто эти места принадлежат мне. Я восхищаюсь пурпурными гобеленами, кроватью, на которой умер Виктор Гюго. Я получаю удовольствие от посещения. Я делаю свой жизненный опыт и свои ощущения приоритетом, отодвигая всё остальное. И я иду вперёд.
Без единого слова я покидаю музей и удаляюсь от суеты, которая начинает охватывать это место. Я делаю несколько шагов по улице, названия которой даже не посмотрела, затем останавливаюсь, мистер Хоуп — по пятам, всё так же молчаливый.