Жонглёры

– Интересно, – мечтательно проговорила Клотильда, – какова теперь из себя Жанна? Наверное, стала настоящей дамой?
– Прежде всего, я надеюсь, ваша кузина не утратила скромности, – назидательно ответила ей Мелюзина.
– Дядюшка Эдмон, который был здесь проездом в прошлом году, сказывал, – проговорила Одетта, – будто Жанну теперь не узнать, так она похорошела, а уж как разодета! И что-де граф Тибо сам первый ее рыцарь…
  
– И что некий трубадур Жофре так пленился рассказами об ее уме и красоте, что предпринял долгое, полное лишений путешествие, дабы только ее увидеть… – подхватила Клотильда.
– И будто бы ей он посвятил кансону «О несравненной»!
– Должно быть, это чудесная кансона! – мечтательно произнесла Клотильда. – До чего же обидно, сестрица, – сказала она Одетте, – что никто и никогда не посвящал кансон нам…
– Твоя правда, Клотильда, – согласилась Одетта, – очень обидно, что Жанне посвящают песни сразу два достойных кавалера, нам же никто!
– Да что вы такое говорите, девушки! – возмутилась тетушка Мелюзина. – Разве можно девицам помышлять об этом!
– А что же тут такого, тетушка? – удивилась Одетта. – Неужели вам бы не хотелось, чтобы кто-нибудь сложил песню в вашу честь и воспел бы вашу красоту, ум и… добрый нрав?.. – хихикнула она.
– Все эти песни – сплошное неприличие! – дернула плечом Мелюзина. – И мне бы не хотелось, чтобы мое честное имя звучало в одной из них. А ваша кузина, раз позволяет распевать о себе такое, есть легкомысленная особа… Я всегда стремилась искоренять в ней тщеславие – слишком уж она любила смотреться в зеркало! Жанна, говорила я, дитя мое, смирись с тем, что Господь не дал тебе красоты, полагайся на другие, нравственные качества, а лучше всего постригись в монашки… Но она меня и слушать не хотела! Когда ее отец, мой дорогой покойный зять, свел знакомство с сэром Гуго, я сказала: «Жанна, дитя! Признай, что ты – нечета сэру Гуго и не способна составить счастье такого воспитанного и образованного господина! Не лучше ли жениться ему на женщине во всех смыслах более достойной?»…
– Это на ком же, тетушка? – не без ехидства спросила Одетта.
– Какая разница, на ком? – встрепенулась Милюзина. – Да будет вам известно, девушки, сэр Гуго выбирал тогда между несколькими невестами… Но ни одна из них не вела себя столь вызывающе, как наша дорогая Жанна… Я надеялась, что брак исправил ее нрав, но сейчас вижу: ничуть! Нам надо молиться, племянницы, чтобы ваша кузина не попала в ад!
Мелюзина перекрестилась, а обе девицы за ее спиной перекинулись насмешливыми взглядами.
Бертран, наслушавшись довольно, отполз в сторону. Этьен и Франсуа с сожалением последовали за ним, ибо, подслушивая в кустах, они испытывали двойное удовольствие: от вида яств на столе и от вида двух девиц, за этим столом восседавших.
– Вот что, братцы! – изрек после некоторого раздумья Бертран. – Кажется, я знаю, как нам и пообедать, и въехать в город, разжившись деньжатами.
Этьен и Франсуа навострили уши, а Бертран, наклонившись, сказал:
– Ты, Звездочет, как только дам знак, начинай славить прелести Одетты, а ты, Толстяк, горлань что есть мочи, как хороша Клотильда, а там уж подтянусь я!..
– Ты думаешь им понравиться, Бертран?.. – Этьен опасливо покосился на слугу с дубиной и припомил недавнюю встречу на дороге.
– Конечно! – хлопнул его по плечу Бертран – Ты поешь как ангел – где им устоять!
И, не давая Звездочету опомниться, он толкнул его вперед. Не ожидая такого предательства, Этьен споткнулся, пролетел через кусты и шмякнулся прямо между цыплятами и паштетом. Увидев, что откуда ни возьмись перед ними рухнул мужчина, девицы завизжали и кинулись врассыпную, Мелюзина побледнела, закатила глаза и приготовилась грохнуться в обморок, слуга, сообразив, для чего ему дубина, обрушил ее рядом с головой Этьена – остатки паштета брызнули в стороны. В ужасе пятясь, Этьен завыл:
«О, прекрасная Одетта,
ты сиянием воспета,
Звезд, что светят ярче всех!
Не спасет меня диета,
коли я люблю Одетту!
Сбит с груди моей доспех!
Как не впасть мне в тяжкий грех,
коли я люблю Одетту?
И любовь моя вот эта – неразменная монета!».
Одетта, несколько опомнившись, вдруг услышала свое имя, и, схватив Клотильду за руку, прошептала:
– Сестрица, дорогая, что это? Неужели я слышу свое имя?
Слуга с дубиной продолжал наступать, замахиваясь для очередного удара, и тут из кустов, подбодренный пинком Бертрана, вылетел бледный как мел и едва живой от страха Франсуа. Подпевая Этьену, он тоненьким голосом затянул:
«А Клотильда, что румяна и мила, и благонравна,
Да не будет своенравна и жестока, и коварна
Пусть полюбит Франсуа!».
– Одетта! – воскликнула Клотильда. – Да ведь он поет обо мне!
Слуга, видя, что ни Этьен, ни Франсуа не собираются нападать, а их вытье, судя по всему, девицам по нраву, замер в нерешительности. В этот момент с виолой на плече выскочил Бертран. От скрипа, который его смычок извлек из струн, Мелюзина открыла глаза, и тут же встретилась с хитрым голубым взглядом жонглера.
«Словно с розами корзина
Всех прелестней Мелюзина!
Днем томлюсь, не сплю ночами, мертв уже наполовину!
А причина – Мелюзина!
Пред закрытыми очами вижу лишь одну картину:
Ее имя – Мелюзина!
Не поможет медицина:
Ни пиявки, ни вакцина.
В моем сердце – Мелюзина!».
Как видно, рифмоплетами наши приятели были не ахти какими, да и пели так, что хоть уши зажимай. Однако обе девицы и тетушка, оправившись от первого страха, слушали их с превеликим удовольствием. Когда же певцы кончили, Одетта и Клотильда осыпали их нежными взглядами и благосклонными улыбками, а Мелюзина обратилась с такой речью:
– Кто вы, славные юноши? Откуда идете и куда держите путь?
Бертран шагнул вперед, согнулся в три погибели и, собрав всю учтивость, на какую только был способен, ответил:
  
– Сеньора! Мы – три бедных музыканта, три странствующих жонглера! Я Бертран, это Этьен, а этот малый – Франсуа. Ходим мы из города в город, из селения в селение, дабы славить Добро, Красоту и Юность, – бросил он многозначительный взгляд на Мелюзину. – Прознав, что в этом славном городе затевается ярмарка, устремили мы сюда свои стопы, и что же нашли?..
– Осла на мосту, – услужливо подсказал Этьен, думая, что Бертран запамятовал. Бертран наградил его тычком под ребра и с улыбкой продолжал: