Жонглёры

– Шуты гороховые, свиньи!
– Видел бы ты свою рожу! – не мог остановиться Бертран.
Франсуа еще какое-то время постоял, глядя на Бертрана, потом глазки его сузились, голова запрокинулась, и он захохотал, сотрясаясь жиром, будто студень. Этьен, хоть ничего и не понял, но, глядя на друзей и видя, что они больше не помышляют о грехе смертоубийства, тоже засмеялся. И в этот момент вдалеке послышался вполне различимый стук копыт. Бертран мигом оборвал смех и, навострив уши, сказал:
  
– Слышите?
– Вроде, лошади… – неуверенно пробормотал Франсуа.
– Ну-ка, Звездочет, подсади меня!
Этьен послушно сделал из ладоней ступеньку, по ней Бертран вскарабкался сначала ему на плечи, а затем на дерево, росшее у обочины.
– Ну что там? – нетерпеливо спросил Франсуа.
– Шестеро конных и одна повозка, – ответил Бертран.
– В повозке дама или духовная особа? – поинтересовался Этьен.
– Не разобрать! – ответил Бертран.
– Плохо, – задумчиво проговорил Этьен. – Если в повозке духовная особа, то надо что-нибудь божественное, а если дама, то лучше про Амор…
Бертран, тем же путем спустился обратно. Этьен и Франсуа выжидающе уставились на него. Подкидыш задумчиво поскреб макушку и изрек:
– Споем кансону «О несравненной», она достаточно слезливая, чтобы растрогать даму, и достаточно пресная, чтобы угодить святоше…
Расшнуровав мешки, жонглеры спешно достали инструменты и выстроились на обочине, поджидая повозку и всадников. Едва кавалькада приблизилась, взметая дорожную пыль, как наши герои затянули что-то невообразимое. Бертран терзал смычком струны виолы, Этьен насвистывал на флейте, а Франсуа что есть мочи лупил в тромбон, при этом глотки их выли на зависть всем мартовским котам. Как только повозка поравнялась с ними, они наподдали жару, и теперь казалось, будто воют не просто коты, а коты с подпаленными хвостами. Лошадь ближайшего из всадников шарахнулась и встала на дыбы, другая лошадь, впряженная в повозку, от ужаса рванула и понесла, возница натянул поводья, повозка подскочила на одном колесе, заюлила и съехала на обочину, едва не перевернувшись.
Внутри кто-то заохал, горестно застонал, и, отведя полог в сторону, показалась рука с перстнем и голова в съехавшей набок пурпурной шапочке. И голова, и рука принадлежали, как и полагали наши приятели, духовной особе, а именно, епископу города Труа Николя де Бри. Вслед за духовной особой высунулась какая-то бледная, постная физиономия со свежим фингалом и, вытаращив белесые глаза, уставилась на жонглеров.
– Святые угодники! – заохал епископ. – Я уж было подумал, что затрубили последние трубы! Что это был за адский шум?
Бертран, первым подбежавший к кибитке, угодливо склонился:
– Ваше Преосвященство, это были мы! Жонглеры!
– Ах, жонглеры… – растерянно проговорил епископ, окидывая их изумленным взглядом. – Отчего же вы поете посреди дороги?
– Оттого, Ваше Преосвященство, что хотим доставить радость проезжающим путникам! Облегчить, так сказать, дорожные тяготы! – охотно отозвался Бертран.
– В самом деле, – ответил епископ, потирая бок, – прежние тяготы мне уже не кажутся столь тяжелыми… Однако скажите, как называется сия песня, чтобы впредь я мог различать ее везде и всюду, едва заслышу…
Бертран, довольный тем, что все так славно получилась, и песня епископу, видимо, понравилась, ответил:
– Ваше Преосвященство, это кансона «О несравненной», она повествует о возвышенной любви благородного сеньора к прекрасной даме.
– В самом деле, к прекрасной даме… Вы слышали, друг мой? – обернулся он к постной физиономии. – А я, право, подумал, это греки пошли войной на Трою!.. Однако, дети мои, не кажется ли вам, что ваша кансона… несколько несовершенна по форме?..
Этьен и Франсуа уныло переглянулись, Бертран же не растерялся. Снова поклонившись, он сказал:
– Увы, Ваше Преосвященство, это так. Вы совершенно правы, кансона эта не больно-то казиста…
Постная физиономия при этих словах еще сильнее выкатила глаза и еще сильнее высунула из повозки свой длинный нос.
– А все потому, – продолжал Бертран, – что автор ее, неряха и глупец, не шибко искушенный в вопросах вежества, а, говоря по-простому, неотесанная дубина, возомнившая себя оливой…
Постная физиономия хотела что-то сказать, но епископ опередил ее.
– И кто же этот автор, сын мой?
– Я! – гордо шагнул вперед Бертран.
Услыхав такое, постная физиономия высунулась из кибитки вся целиком, и краснея закричала:
– Врешь, негодяй! Автор сей замечательной кансоны – я!
 
Глава 2
 
 из которой читатель узнает, кому принадлежала постная физиономия, а также чем закончилась встреча на дороге
Трубадур Жофре ле Сот, отправляясь в славный город Труа из своего родного Анжу, преследовал сразу две цели, и, выражаясь образным языком, намеревался подстрелить двух зайцев, хоть был он стрелок неважный, да и наездник не ахти.
Прежде всего наделся он снискать расположение графа Шампани и Бри, короля Наварры, Тибо, который, помимо всего прочего, сам был прославленный поэт (за что и прозвали его Тибо Трубадур), а, кроме того, скажу вам по секрету, еще и мужик не промах: трижды женился он, имел семерых детей, и это не считая бастрючков… Говорят, что при виде Бланки Кастильской Тибо так воспылал, что взял да и отравил ее супруга, короля Людовика VIII по прозвищу Лев. Правда это или вранье, ребята, решайте сами, я же расскажу вам о том, кто занимал мысли и сердце графа Тибо в ту пору, о которой идет речь.
Был у него вассал по имени Гуго де Белье, но никто не звал его так, а звали попросту Гуго-Дуболом. Известен он был тем, что гнул голыми руками подковы и разводил племенных бычков. В свое время Тибо пожаловал ему лен за самый крепкий лоб во всей Шампани. А произошло это так. Явился этот Гуго как-то на турнир к графу и ну поносить рыцарей за то, что все они против него слабаки, потому как горазды метелиться только друг с другом, а он-де может голыми руками уложить быка. Услыхав эту похвальбу, граф Тибо тут же велел сыскать самого матерого и злющего быка, каковый только есть окрест. Поздно ли рано, а привели к нему быка, да какого быка, братцы! Сам он был здоровенный, точно дракон, глазищи горели, что два угля, а из ноздрей вырывалось пламя! Да и кличка у него была под стать: Вельзевул! Как увидали этого быка все друзья и родичи Гуго, стали слезно молить, чтобы отказался он от своей затеи. Но не таков был Гуго! Уж ежели что втемяшил он себе в башку, то некоим образом нельзя было этого из нее выбить, за что и пострадал сей доблестный рыцарь, как будет видно из моего дальнейшего рассказа.
Значит, как привели того быка, вышла вся знать, вся дружина Тибо и он сам, смотреть, как это Гуго будет бороться с быком. Даже слуги, поварята и судомойки прибежали поглазеть. А Гуго разделся до исподнего, размял кулачища, положил крест на грудь и говорит: «Давай, мол, спускай!». Спустили тут Вельзевула, и он понесся, взрывая копытами землю. Дамы визжат, набожный народ крестится, некоторые рыцари и те прикрывают глаза рукой, дескать, не хотим видеть этого смертоубийства! Стало быть, бык несется на Гуго, а Гуго несется на быка, и вот ровно посередке они встретились, и тут раздался такой треск, братцы, словно гигантский дуб в лесу грохнулся оземь! Осела пыль, глядит граф Тибо и не верит своим глазам: Гуго-то жив-здоров, а бык кончается в корчах! Получается, не наврал Гуго, раз лобешник его оказался во сто крат крепче бычьего. За то и пожаловал ему Тибо кой-какие деревеньки и людишек.
  
Вскорости после этого Гуго надумал жениться и в жены себе взял девчушку по имени Жанна из одного захиревшего рода. И Жанна эта охотно за него пошла, потому как, надо полагать, не больно-то весело ей жилось с папашей, да и собой она была неказиста: как есть заморенный воробей. Но за Гуго в каких-то два года так раздобрела и похорошела, что молва о ее красоте пошла гулять окрест. А Гуго и рад! Мало что взял за себя красотку, так теперь каждый день у него к обеду то баранья нога, то жаркое, то другие какие разносолы, притом Жанна такая рачительная хозяйка, что ни одно денье не убежит у нее сквозь пальцы, всему она знает цену, слуг держит в строгости, а на базаре торгуется насмерть. Все чулки у Гуго теперь заштопаны, да и сам он приобрел человеческий вид, ибо Жанна каждый день чешет гребешком его волосища, а стоит Гуго появиться при дворе графа Тибо, все тут же замечают, что таким чистым он не был, даже когда его сопляком опустили в крестильный чан, даже ногти на его руках и те обстрижены! Довершая картину блаженства Гуго, скажем, что был у Жанны еще один талант, которого благородные дамы обыкновенно стыдятся и который скрывают… Была она знатная мастерица солить грибы, а Гуго был до них большой охотник.