Птичьи певцы
Самое главное: я внимал пернатым, широко открыв глаза, навострив уши, вдыхал воздух полной грудью. Погружение в их жизнь помогло мне продвинуться дальше по пути, ведущему к птичьему мышлению.
Крики попрошаек, успокаивающихся только после еды, довольный взгляд сытой птицы, которая засыпает, уронив голову набок… Я наблюдал за всем этим, словно мать за дремлющим младенцем.
Достаточно незначительного шума, тени — и глаза птенца распахиваются снова. Он просыпается и опять щебечет. Хочет есть! Тогда приходится все начинать сначала: ловить мух и дождевых червей.
Птенец подрос. Он научился перелетать со стула на стол. Периодически он бомбардирует ковер и мою домашнюю работу вязким пометом, после чего топчется в нем. По паркету можно проследить за маршрутом Мальчика-с-пальчика: три шага вперед, один назад — к ванной.
— Да сколько можно!
Звучит грозный вердикт семейного совета. Птица спасена, и ей пора на волю. Ей надо вернуться к жизни в дикой природе. Однако все мои истории спасения заканчиваются драмой. Отпущенный на свободу птенец всего через несколько часов становился игрушкой для кота, довольного тем, что ему достался достойный заложник. В другой раз я нашел мертвым крошечного дрозда: бедняга разбился о стеклянную дверь кухни. Лесная завирушка бесследно исчезла, как и горлица.
Мои спасательные миссии продлевали жизнь птицам всего на несколько часов или дней. Должен признаться, что я сильно раздосадован, когда мне звонят за советом по уходу за подобранным птенцом. В такой момент хочется сказать: «Ты проживешь прекраснейший опыт и погрузишься в другой мир». Но справедливее было бы ответить: срочно неси птицу в специальный центр, где она не сможет напрямую контактировать с человеком, но таких мест мало — у них недостаточно финансирования. Либо позаботься о птенце, но так, чтобы он не успел к тебе привязаться. Иначе ты оставишь в его жизни неизгладимый след и его шансы на выживание в дикой природе значительно сократятся.
Он не сможет стать птицей среди птиц.
Перевоплощение
Летом члены моей семьи занимаются разведением крякв, бесконечно пытаясь собрать идеальный хор. Каждую субботу мы бываем у бабушки с дедушкой: двадцать пять минут езды по сельской местности на отцовской машине кремового цвета по направлению к огромному птичьему двору, наполненному лиризмом. Родители сидят впереди: мать за рулем, а изнуренный работой отец рассеянно смотрит по сторонам. Брат ворчит, что ему пришлось устроиться посередине, а я вглядываюсь в поля в надежде увидеть канюка или сокола. Мотор ревет, окна открыты. Я машинально прижимаю пальцы к губам, предвосхищая порывы ветра. Я и подумать не мог, что добрался до точки невозврата: пора перерезать нить, связывающую меня с подлеском, и вырваться на свободу. Мама сосредоточилась на дороге, отец погрузился в свои мысли. Каждый пребывал в собственном мире грез, но настал момент во всем признаться.
Глубоко вдохнув и подставив волосы ветру, я отважился издать непостижимый припев черного дрозда перед самой сложной публикой в мире — моей семьей, втайне надеясь, что меня никто не услышит. До сих пор мне не удавалось с точностью воспроизвести пение этой птицы, но некоторые мелодии уже покорились мне в тени подлеска. Однако то ли из уважения, то ли из опасения выставить себя на смех я не решался воспроизвести то, что среди ценителей называется божественной песней: я чувствовал себя ребенком, который оказался на вышке для прыжков в воду и со страху пятится от края. Щебет дрозда является самым замысловатым на свете, что вызывало особенное уважение у отца к этой птице… Тогда я вспомнил о воздушном змее, парившем без сопротивления над облаками, и о Реми, терпевшем боль в порезанных пальцах, чтобы достичь высшего наслаждения.
Я закрыл глаза и набрал полную грудь воздуха. Требовалось удачно просвистеть длинную, продолжительную фразу и заявить о том, кто я и где я. Сумеречный припев черного дрозда уже стал частью меня. С самого рождения эта песня будила меня по утрам и баюкала перед сном. Каждая мелодия дрозда уникальна, но рассказывает одно и то же: о его местоположении, состоянии, жизни. Первая нота — низкая, связующая, вибрирующая виртуозной трелью на протяжении двух-трех секунд. Удерживать ее — вопрос техничности, поскольку она должна прозвучать кристально чисто, но в соответствующем тембре. Словно заглавная буква в предложении, эта нота уже характеризует певца. После нее идут вариации на тему, которая еще не вырисовалась, но угадывается за последовательностью нескольких нот. Подобно старому музыканту, обратившемуся к джазовому стандарту, дрозд постепенно порождает мелодию и ведет ее за собой.
Эта птица — великий мастер синтаксиса. Заглавная буква превращается в тему, вслед за запятыми возникают дополнения места и времени. Краткие высокие нотки символизируют местоположение дрозда или выражают его недовольство, но не выбиваются из общей линии намеченной фразы — главной идеи. Самая прустовская из птиц, способная на длинные рассуждения о природе, поет не сбиваясь и всегда аккуратно ставит финальную точку — ту самую заключительную ноту, характерную только для ее щебета, которая навевает мне воспоминания о школьных диктантах, когда учитель громко объявлял в конце: «То-о-очка-а!»
До сих пор не понимаю, как я, словно с молоком матери, впитал в себя эту сложную структуру в столь юном возрасте и научился подражать самому виртуозному представителю дроздовых птиц. Однако его мелодии произвели на меня неизгладимое впечатление и предопределили как мой подход к искусству в целом, так и манеру подражать птицам. Овладев техникой, любой ремесленник способен перейти в ряды мастеров и всей душой отдаться свободе и творчеству.
Наконец в салоне семейной машины раздалась моя песня. Отец вздрогнул, брат изумился, а мама тут же затормозила и остановилась на обочине. Выйдя из автомобиля, мы все оказались на поле люцерны где-то между Нуаель-сюр-Мером и Сайи-Флибокуром. Они обступили меня и принялись разглядывать, словно диковинного зверя. Никогда бы не подумал, что простая мелодия черного дрозда способна остановить воскресный конвой. Я осознавал всю серьезность ситуации, поскольку в прошлом году ни ветрянка, ни чудовищный грипп, подкосивший отца, не помешали еженедельным поездкам. Отец замельтешил передо мной взад-вперед и вдруг громко крикнул:
— Свиязь!
Повисла долгая пауза. Он подошел ко мне и повторил, но уже вопросительно:
— Свиязь?
Глядя на его нахмуренное лицо, я вдруг понял, чего он ждет. Подбодряемый доброжелательными взглядами всего семейства, я в порыве раскинул руки, прижал пальцы к губам, глубоко вдохнул и издал «ууу-вииии-ууууу» — клич самца. Под впечатлением от урагана, который я только что произвел, все отпрянули на метр. Отец воскликнул:
— Прямо как ш’уууааань! Вот это уань! Слышала? — обратился он к матери. — Видел? — спросил он брата.
Все слышали и видели — я был уверен, глядя на их изумленные лица. Уань — это пикардийское наименование свиязи, символа бухты Соммы. Тот, кто умеет ей подражать, — свой, здешний. Этот звук — нечто вроде пароля, по которому жители бухты определяют земляков.
Я понял: пока остальные члены семьи изучали меня, словно диковинку, отец уже смотрел на меня как на трофей. Он улыбнулся и продолжил, перечисляя виды птиц и бросая мне вызов: кулик-сорока? травник? перевозчик? Я воспроизводил их пение с обезоруживающей легкостью. В тот момент я догадался, что отец взял на себя роль ведущего грандиозного зрелища и специально выбирает птиц с двусложными мелодиями, чтобы я разогрелся и сумел подойти с должными силами к гвоздю программы. Он продолжал: зуёк? золотистая ржанка? тулес? Мы подобрались к утиным: чирок-свистунок? Я осмелился уточнить:
— Самец или самка?
Но тут же понял, что нельзя прерывать ход прослушивания. Затем отец потребовал шилохвость… Я знал наизусть список пернатых, названия которых слышал в семейных легендах с детства, в том числе за большим новогодним столом. Кроме того, их описания и подробности звучания каждого вида я изучил капля за каплей, когда Жан приходил брать уроки имитации.
