Сорок третий (СИ)
‑ Должен умереть, чтобы не огорчать серьёзных людей, ‑ примерно так сформулировал куратор, не стесняясь.
Убри ненавидел такие формулировки. Не из морали ‑ из вкуса. Но платили по высшей ставке, чтобы не барахтаться в эстетике нюансов. Он кивнул, уточнил детали и принял заказ к исполнению.
Так цирк и оказался в Улангаре. Зимовать странствующему братству артистов всё равно где‑то надо, а тут ещё и задача под боком. Они раскинули большой пёстрый шатёр на одном из пустырей, приткнули вокруг пяток вагончиков разного калибра, клетки со зверями, пару вонючих генераторов и маготехнический фургон.
Зимой цирк всегда вызывал у публики особое умиление. Местные дети и солдаты‑срочники одинаково любили приходить смотреть на «весёлых клоунов» и «отважных акробатов». Для Абри это служило отличным прикрытием. Постоянный поток людей, шум, музыка, огни ‑ идеальная дымовая завеса для исполнения заказов.
За пару зимних месяцев управляющий цирком выяснил всё, что нужно. Его люди, смогли выяснить распорядок части, где служил сержант, узнать, когда и куда тот обычно ходит в увольнение, всё о друзьях, знакомых, и привычных маршрутах.
Сержант оказался не просто мишенью ‑ он был мишенью с характером. Егерь, барон, стреляет лучше большинства инструкторов, шпагой владеет так, что один из лучших наёмных клинков оказался в могиле, плюс привычка выживать там, где другие кладут зубы на полку.
Непростая мишень.
Убри, однако, относился к этому не как к проблеме, а как к профессиональному вызову. Если бы ему дали очередного обрюзгшего купца с фиксированным маршрутом «дом ‑ контора ‑ дом», он бы зевал. А тут ‑ молодой, тренированный, осторожный, да ещё и под крышей егерского корпуса.
‑ Ну что ж, ‑ сказал он как‑то вечером, глядя на карту Улангара, исполосованную нитями маршрутов, ‑ зато будет интересно. А интерес, ‑ он чуть улыбнулся, ‑ это то, что нравится само по себе.
Бродячий цирк — это не сотня артистов и персонала, и не десятки зверей. Каждый исполнял две, три а то и больше ролей. Гимнасты следили за моторами грузовиков, водили их и представляли слаженную команду рукопашников, жоглёры, занимались сценическими костюмами всей труппы и прекрасно метали всё что вообще в состоянии летать, включая даже длинноклинковое оружие, дрессировщики, возившие буквально десяток зверей, занимались звуком и светом, кроме того, держали стаю из пяти изменённых волков, способных разорвать даже автомобиль, а клоуны были непревзойдёнными мастерами стрельбы и на этом часто строили свои номера. Ну а как иначе оправдать наличие в багаже цирка пары снайперских винтовок, замаскированных под нелепые цирковые ружья?
Директор цирка тоже обладал своей, уникальной способностью, кроме демонстрации красочных фокусов и вообще магии, мог погружать любого человека в оцепенение и, если тот находился долгое время в зоне воздействия мог и убить его, оставив все симптомы инсульта.
Сидеть цирку на месте предстояло до весны, а значит требовалось как-то разнообразить номера, и ничего удивительного в том, что сёстры Шингис, стали выступать там же, легко влившись в состав труппы.
А полк и зимой продолжал нести службу в полуавральном режиме. Кому‑то казалось, что после такого удачного сезона «ловли караванов» им дадут передышку, но Пустошь и граница на подобные иллюзии не реагировали. Старые щели в обороне приходилось постоянно держать прикрытыми, а новые ‑ появлялись с завидным упорством, как сорняки на огороде.
Снега порой наметало под пару метров, и даже тяжёлая бронетехника с трудом пробивала себе путь. Колёса шли, как по взбитым сливкам, только вместо сливок ‑ плотный, тяжёлый снег со слоем льда внизу. Гусеницы бессильно молотили снег, а мехводы, с грустной философией, повторяли фразу из рекламного ролика про службу: «За что я люблю свою работу? За романтику» добавляя: «сделанную из дерьма, крови и пота».
Разведывательно‑дозорные машины разведроты вообще стояли на приколе до ухода снежного покрова. Лёгкая техника, рассчитанная на скорость и манёвренность, в этих сугробах рисковала превратиться в стационарные памятники инженерной мысли. Разведчики-технари ходили вокруг своих «Гуруд» и прочих игрушек, как вокруг заболевших любимых собак, и ворчали:
‑ Весной, родимые, весной оторвёмся. Сейчас ‑ только греть и не давать ржаветь.
Вся нагрузка, соответственно, свалилась на линейные подразделения и приданный батальон воздушного десанта. Егери, и «летучие мыши» из десанта таскались по снегу, как хорошо смазанные снегочистители: патрули, вылазки, зачистки, проверки.
Но таких призов, как в последний раз, больше не случалось. Контрабандисты сами с трудом пробивали себе путь и быстро пришли к гениальной мысли: «ну, нахер!». Кроме того, после пары громких дел, когда товар на десятки миллионов уходил в доход государства, никто особо не желал дальше рисковать. Всё, что раньше шло широким, шумным и прибыльным потоком через Пустоши, теперь тихонько просачивалось тонкими ручейками через воздушные и морские порты, на радость таможенной службе, вдруг обнаружившей, что жить можно не только на зарплату.
Жизнь егерей от этого проще не стала. Если раньше они имели дело с большими и относительно легко заметными караванами ‑ цепочки машин, следы, разведка с воздуха ‑ то теперь по границе расползлись одиночные «ходоки». Люди на снегоходах, трайках с шинами низкого давления, самодельных санях с движком от трактора ‑ кто во что горазд.
Они стремились просочиться через границу ночью, в метель, в молоко тумана, а потом пропетлять по снежным равнинам, везя свой небольшой, но весьма ценный груз: чемодан с алхимией, ящик с камнями, пару «мешков» живого товара. Чем меньше объём, тем легче спрятать, сбросить с саней и сделать вид, что «это не моё».
И, конечно, порой они просачивались. Особенно когда об этом вежливо, но настойчиво просили люди из контрразведки, оформляя всё секретным приказом и подшивая его в личное дело егеря. Стандартная формулировка: «Считать маршрут патруля выполненным в полном объёме». Пара бойцов из роты могла потом долго и вкусно рассказывать в курилке:
‑ Видели, как он прошёл?
‑ Видел. Не видя. Совсем. Как будто и нет никого. А мы тоже не видим. До конца службы.
Ну а остальные, не согласованные с нужными людьми одиночки и мелкие группки, пополняли каторжные отряды. Из бродяг и хитрецов они превращались в бесплатную рабочую силу, строившую автостраду от Северных территорий до центральных и южных районов страны. Говорили, что на некоторых участках трассы асфальт буквально пропитан потом, кровью и матом бывших контрабандистов.
За время боевой службы полк так значительно поднял своё благосостояние, что в головах у командиров других частей вызрело стойкое желание «поучаствовать в этом празднике жизни». На место восемнадцатого полка уже соперничали три войсковые части, каждая со своими доводами.
Весна пришла как‑то мягко и ненароком, без парадного марша. Сначала к полудню стали подмокать стенки палаток: то место, где ещё вчера снег лежал сугробом, сегодня давало мокрые пятна на брезенте. Резко усилились ветра, внося в жизнь лагеря весёлое разнообразие в виде улетающих беретов и падающих сушилок. Под настилами между шатрами стал таять лёд, и вместо привычного хруста утреннего мороза появились тихие хлюпы и чавканье грязи под фанерой.
Выходы на патрулирование для колёсной и гусеничной техники отменили совсем: машины отойдя буквально пару сотен метров от лагеря превращались в статуи из грязи. А за всех отдувались лётчики и воздушный десант. Техникам на земле оставалось только с тоской смотреть, как «эти счастливчики» снова уносятся ввысь, и успокаивать себя мыслью, что у них хотя бы сухо в коробках с инструментами.
Ко второму месяцу весны ‑ Ветродую ‑ снег уже почти сошёл, но везде образовалась такая грязь, что даже пешие контрабандисты предпочитали сидеть дома и пить, а не геройствовать. Ботинки засасывало по щиколотку, машины рисковали остаться в земле по самую башню, а выражение «дороги стали болотами» давно вошло в местный фольклор.