Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)
А ещё была Мариан. Думаю, больше всего меня привлекало в ней то, что она никак не могла воспринимать меня всерьёз. Ей казалось забавным встречаться с беглым заключённым, месяцами балансирующим на канате над всевозможными ужасными ситуациями. Всякий раз, когда мы разговаривали – особенно если я мрачно жаловался на свои невзгоды – в итоге Мариан неизменно заливалась неудержимым смехом. Как же она любила смеяться!
Она дала мне почитать книгу Пола Радина под названием «Трикстер» [53] – исследование мифов североамериканских индейцев о воплощении трикстера, шутнике и любителе розыгрышей, символическое значение которого было куда глубже. Он являлся одновременно творцом и разрушителем, добром и злом, помощником и вредителем. К концу книги он перерос свои шутки и взялся за работу, чтобы сделать мир пригодным для жизни человечества.
– Трикстер – это неопределившаяся форма, – сказала мне Мариан, после того, как я прочитал книгу. – Он не знает, кто он и каково его предназначение. Он вступает в схватку с собственной рукой, не понимая, что она часть его. Он бродяжничает и влипает в неприятности, потому что у него нет цели. В конце концов он взрослеет, обретает самосознание и понимает, что должен помогать людям – именно для этого его послали в мир. Возможно, ты был таким же – как и все прочие любители розыгрышей. Они до поры до времени не понимают – кто они; это вроде задержки в развитии.
– Похоже на окольный способ объяснить, что у меня детство в одном месте играет, – сказал я. Это тоже вызвало смех Мариан.
Что касается ограбления банков, то эта проблема на время отступила. Нет, Фил и остальные не отказались от самой идеи ограбления. Напротив, Фил, терпя неудачу за неудачей под градом ударов судьбы, становился всё более упёртым – ссутулившись, он стискивал зубы, отчего выглядел ожесточённым до крайности. Остальные следовали его примеру; никто не хотел сдаваться.
Но, если честно, лучше бы им отступить. Внезапно я ощутил прилив свежих идей. За три дня, прошедшие после телефонного звонка с угрозой взрыва, у меня появились две новых уловки, и я твёрдо верил, что идеи у меня не иссякнут. Глупо с моей стороны впадать в отчаяние, когда мой разум способен выручить меня в критический момент, не так ли?
Следующее ограбление банка должно было состояться в пятницу, двадцать восьмого января – через две недели после попытки, которой помешала телефонная угроза взрыва. Я принял меры заранее, и на этот раз не собирался вредить банку. Вместо этого в четверг поздним вечером я отправился туда, где мастер по ремонту пишущих машинок парковал свой фургон, и подверг этот несчастный автомобиль всем измывательствам, что когда-либо выпадали на долю транспортного средства. Всем сразу.
И всё же мне было немного не по себе. Не только потому, что мои действия являлись чем-то вроде отступничества, возвращения к отвергнутому прошлому, но и из-за проблем, что я создавал ремонтнику ремонту пишущих машинок. Но передо мной стоял выбор: либо неприятности у него, либо безвозвратный конец для меня.
Так что фургону досталось по полной. Песок в бензобаке стал лишь вишенкой на торте. Я оборвал проводку, проколол шланги радиатора, отломал пружину педали газа… Не хочу перечислять весь каталог пыток. Достаточно сказать, что, когда я закончил, фургон мог покинуть место своей парковки лишь на буксире. В завершение я ослабил гайки на задних колёсах – фургон протащится меньше квартала, прежде чем останется без колёс.
На следующий день, не дождавшись Джо и Эдди в половине шестого, Фил несказанно помрачнел. Джерри, боясь, что Фил в приступе ярости слетит с катушек, выхватит пистолет и начнёт палить во всех подряд, попытался успокоить Фила уговорами и словами ободрения, звучащими глухо, словно из бочонка. Он рассказал мне о своих опасениях позже, а без десяти шесть возле закусочной остановилось такси, из которого вылезли Джо и Эдди – Джо с пишущей машинкой в руках, а Эдди в форме охранника под пальто. Фил посмотрел на них через стекло и кивнул. Он не произнёс ни слова.
– Фургона не было на парковке, – объяснил Джо.
И хотя разгорелась оживлённая дискуссия – говорили все, кроме Фила, хранящего тревожное молчание – добавить к этому факту было нечего. Насколько мне известно, никто из нашей шайки так и не узнал, почему в тот день фургона не оказалось на месте.
Следующая попытка ограбления приходилась на понедельник, четырнадцатое февраля – и я готовил контратаку почти с начала месяца. Но, когда настал час, мне не пришлось ничего делать. Бог вмешался и протянул мне руку помощи, за что я был весьма благодарен; на северо-востоке страны разразился аномальный снегопад, без которого не обходится ни одна зима в наших широтах.
В тот день закрылись многие учреждения, включая оба банка и все школы. Вместо участия в ограблении банка, я провёл время, катаясь с Мариан на санках. Именно тогда я выяснил, что можно заниматься любовью на улице во время снежной метели. Если под вами санки, а сверху одеяло – тепло тела позаботится об остальном. А ничто не заставляет тело так вырабатывать тепло, как секс.
Примерно в это же время Энди Батлер узнал, что его выпускают на свободу. Это назвали помилованием, но суть от этого не менялась: как и в случае с Питером Корсом стариков просто вышвыривали вон из тюрьмы. А Энди в придачу вышвыривали в снег.
Все его жалели, даже охранники и начальник тюрьмы. Заключённые составили петицию, упрашивая губернатора штата разрешить Энди остаться, но ничего не вышло. Как-то раз начальник тюрьмы произнёс речь в столовой после обеда – я был единственным из «туннельщиков», кто при этом присутствовал, и то случайно. Начальник пытался объяснить, что невозможно донести до управленцев и госслужащих мысль о том, что есть люди, желающие остаться в тюрьме, потому что тут им лучше, чем на воле, и что следует позволить им остаться.
– Такие идеи противоречат всему, во что верят эти чиновники, – сказал он. – Они считают, что тюрьма – наказание для вас. Если им сказать, что некоторые предпочтут тюрьму выходу на свободу – это в лучшем случае собьёт их с толку, а в худшем – рассердит.
Большинство заключённых мыслили более прямолинейно и не пытались вникнуть в суть рассуждений начальника тюрьмы. По их мнению, этот сукин сын просто прикрывает свою задницу, а на трудности заключённых ему плевать. И в любом случае, он по другую сторону решётки, так что ничего хорошего ждать не стоит.
Энди предупредили за месяц, значит, он должен был выйти на свободу в субботу, десятого марта. В один из немногих вечеров, которые мы провели в одной камере, он рассказал мне, что давно предчувствовал такой исход.
– Когда вышибли старину Питера, – сказал Энди, – я понял, что меня ждёт то же самое. Один из трасти сообщил мне по секрету, что моё имя будет в следующем списке.
– Мне очень жаль, Энди, – сказал я.
Он улыбнулся, не так лучезарно, как обычно.
– Нет худа без добра, – сказал он. – На воле будет не так уж плохо. Может, устроюсь куда-нибудь садовником.
– Ты не увидишь, как здесь растёт твой сад.
Улыбка Энди чуть дрогнула.
– Ничего страшного, Гарри, – ответил он. – Я помню, как сажал его осенью. Я вижу сад внутренним взором. Я представлю, как он растёт и как выглядит.
– Я могу попросить кого-нибудь сфотографировать сад, – сказал я, – и пришлю тебе фото.
– Спасибо, Гарри, – ответил Энди.
Должен признаться, моя зацикленность на этом саде лишь отчасти объяснялась сочувствием к Энди. Его освобождение означало, что весной меня не переведут из спортзала в помощники садовника. Выдворение Энди из тюрьмы сохранило для меня ту жизнь, что я для себя построил и, хотя я искренне сочувствовал ему, я в то же время испытывал немалое облегчение.
Ограбление по-прежнему оставалось наболевшим вопросом. Дата очередной операции была назначена на пятницу, двадцать пятое февраля. Это уже шестая попытка ограбить два банка, и по разговорам с остальными у меня сложилось впечатление, что наша компания разделилась на два лагеря: упорных и несломленных, и тех, кто готов был забыть об этом ограблении и переключиться на что-то ещё. Фил возглавлял первую группировку, а Макс являлся откровенным скептиком. Остальные в той или иной степени склонялись в ту или иную сторону.