Сталь и Кровь (СИ)

— Как говорят у нас на Руси-матушке — от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Поэтому я хотел бы иметь источник доходов не только в виде положенных по моему положению выплат от министерства Уделов, но и личных. Которых меня и моих потомков никто бы не мог лишить. Поэтому я намерен сделать вклады в самых разных частях света.
— Неужели ты думаешь, что я оставил бы твоих детей без поддержки, если… Боже, даже говорить об этом не желаю!
  
— Ты — нет. Но… Саша, мне тоже не очень приятно об этом говорить, но я буду не единственной мишенью для недоброжелателей. Все мы, разумеется, ходим под Богом, но… никто не знает его промысла.
— Ты прав, — помрачнел император. — Не в том, разумеется, что решил из генерал-адмирала превратиться в банкира и фабриканта, об этом мы еще потолкуем. Но в том, что мы не вечны. Однако обещаю тебе перед лицом Господа Бога, — с этими словами он повернулся в сторону отчетливо различимого на фоне затянутого облаками неба и свинцовой, еще не скованной льдом широкой Невы золотого шпиля Петропавловского собора, и истово перекрестился, — что пока я жив, ты останешься главой морского ведомства!
— Даже не знаю, что тебе на это сказать, — растерялся я.
— Вот ничего и не говори, — покачал головой Александр. — Ты и так уже достаточно наболтал. Нет, Мари положительно права, говоря, что тебе пора жениться! Вот приведешь в Мраморный дворец новую хозяйку, глядишь, от дурных мыслей и избавишься.
— И деньги куда пристроить сразу найдется, — в тон ему добавил я.
— Вот именно! — назидательно подняв вверх указательный палец, подтвердил брат.
[1] Однажды императрица Екатерина Великая пригласила к себе адмирала Чичагова и попросила рассказать о победах над шведами. Тот сначала держался скованно, но потом понемногу разошелся и принялся живописать перипетии боя, нисколько не стесняясь в выражениях, пока, наконец, не сообразил, что перед ним не только глава государства, но и дама.
— Виноват, матушка, ваше императорское величество, — повинился адмирал.
— Ничего, Василий Яковлевич, продолжайте, — кротко ответила ему императрица. — Я ваших морских терминов не разумею.
[2] Скотинин — персонаж комедии Фонвизина «Недоросль».
  
Глава 3
 
Сами по себе железнодорожные концессии — дело неплохое. Группа людей с капиталом получает возможность построить железную дорогу и зарабатывать на этом деньги. Государство имеет пути сообщения и налоги, не вкладывая при этом казенные средства. Граждане — возможность по этим самым путям путешествовать, а купцы перевозить по ним товары. Казалось бы, все в выигрыше… но у нас в России, что называется, свой путь. Большинство частных концессий, в особенности в первое пореформенное десятилетие, по крайней мере в истории моего мира кончилось пшиком. Дорог господа-концессионеры толком не построили, зато денег из казны в виде гарантированной прибыли вытянули столько, будто рельсы у них были золотыми. В конце концов, все пришло к тому, что государству пришлось выкупать (!) недостроенные дороги и заканчивать их на свои.
Это и было главной причиной, по которой я решился ввязаться в железнодорожное строительство. Нужно было показать пример нормальной работы и, что еще более важно, выработать на его основе общие правила для остальных. Хотите концессию? Не вопрос! Но будьте готовы к тому, что вас станут жестко контролировать и строго спрашивать за некачественную работу, а также необоснованные задержки строительства.
Председателем правления «Товарищества Московско-Курской железной дороги» стал ваш покорный слуга, товарищем, то есть заместителем выбрали известного гидротехника генерала Корпуса инженеров путей сообщения барона Андрея Ивановича Дельвига — двоюродного брата однокашника Пушкина и большого энтузиаста железнодорожного транспорта. Также среди учредителей были действительные статские советники Шипов и Рюмин.
Колоритные в своем роде фигуры. Первый — из потомственных дворян и притом новатор, в 1852 году он оказался среди учредителей первого в его родной Костроме механического завода [1]. Второй, к слову, несмотря на громкую фамилию, вовсе не родственник канцлеру времен Елизаветы Петровны, а сын откупщика, выслуживший герб в 1820 году.
Не обошлось и без купцов, выкупивших, кстати сказать, куда более значительные пакеты акций, нежели тот же Дельвиг. Но законодательство в России так устроено, что открыть акционерное общество могут только дворяне. Поэтому на первом месте я с господами генералами, а уж потом пожелавшие вложиться в дело московские тузы. Потомственные почетные граждане Морозов, Горбов, братья Мамонтовы и приведший ко мне всю эту пеструю компанию еще один уроженец Костромы — Федор Васильевич Чижов.
Крепкий мужчина лет 45 с окладистой, седоватой бородой, широким лбом и пытливым взглядом из-под кустистых прихмуренных бровей. Бывший адъюнкт-математик Петербургского университета, а ныне ярый славянофил, физик, любитель искусства, предприниматель, финансист и благотворитель. При том ничуть не мечтательный, а крайне деятельный и умеющий подчинять разуму свои увлечения и страсти. Настоящий человек и пароход, идущий к цели, как ледокол «Красин», — напролом.
Самое смешное, что он и правда в позднейшие годы предложил создать Архангельско-Мурманское срочное пароходство для плавания по Белому морю и Северному Ледовитому океану. А в заполярной Коле, спасенной Шестаковым от разграбления и огня, он предлагал основать «Северный банк».
Как и многие в ту эпоху происхождения он был «недостаточно благородного». Его отец сам родом из духовенства, учительствовал сначала в Костромской гимназии, а затем перебравшийся в Петербург, получил право на потомственное дворянство, лишь когда его сыну Феде исполнилось 12 лет. Потому несмотря ни на что талантливому парнишке пришлось постараться и самому получать все достойные его ума и образованности преференции.
Впрочем, добился он их очень быстро. Затем было всякое. И на ниве своего тотального славянофильства он умудрился даже получить на пару недель арест в Петропавловке, а затем был выслан из столиц, поселившись неподалёку от тихого и провинциального Киева, где занимался разведением шелковичного червя и даже написал об этом целую книгу.
Познакомились мы с ним, к слову сказать, достаточно случайно, на одном из славянофильских собраний, куда меня затащил Трубников. Никаких программных заявлений я в тот вечер делать не планировал, да и сами «любители славянства» меня интересовали лишь как оппозиция не только «западникам», к числу которых относились большинство сторонников реформ, но и консерваторам, искренне считающим крепостничество главной духовной скрепой России.
Тут надо отметить, что при прежнем императоре «славянофилов» не жаловали. Правительство Николая I не поощряло никакой самостоятельности своих подданных, даже если те его, в общем и целом, поддерживали. Царя-батюшку следовало любить не только по велению сердца, но и по приказу вышестоящего начальства, причем в строго отведенных рамках. А эти господа осмеливались о чем-то там рассуждать. Ратовали за распространение православия в Остзейских губерниях, отчего тамошние бароны буквально бесились. Писали возмутительные с точки зрения цензуры статьи о притеснении и онемечивании польских крестьян в Пруссии.
Конечно, после вступления на престол Александра многие ограничения были отменены или по крайней мере не применялись. Однако Трубников считал, что умеренно-либеральное движение надо поддерживать, и я с его аргументами согласился.
  
Членом их общества я, конечно, не стал. Но даже простое присутствие великого князя на собрании придавало этим господам вес и позволяло надеяться на государственную поддержку, без которой, как это ни прискорбно, в России ничего не обходится.
С другой стороны, мое появление вызвало среди собравшихся некоторую оторопь. Даже самые бурные ораторы притихли и не сводили с меня верноподданнических взоров. Пришлось их немного расшевелить.