Годовщина развода. Растопить лёд

— Что за сборы, где?
— Тут недалеко база в Новогорске. Василиса туда уехала вполне нормальной. Ну… она немного похудела, мы взвешивались. Я контролировал. На два килограмма. Это… это была сушка, она говорила, что для прыжков. Чтобы лучше была… полетность.
— Худела? Ей всего четырнадцать! Она и так у нас худенькая! Куда ей еще худеть!
— Снеж, я говорил с тренерами, не с… не с Аделиной, с руководителем группы. Сергей Давыдыч, он сказал, что это всё в рамках нормы.
  
— Какой нормы, господи! Она растет! У нее мышцы растут, кости! Всё! Похудела! Я… ты понимаешь, что мне хочется тебя убить?
— Снежан, послушай…
— Нет, послушай ты! Посмотри на фигуристок! Какие они! Японка Сакамото, у нее мышцы какие! Да, пусть ее называют “летающая табуретка”, но она чемпионка мира, так-то! Посмотри наших? Есть довольно атлетичные девочки.
— Снежан, я…
— Хватит, всё. Я не хочу слушать. У меня нет сил! Ты хоть представляешь, что я испытала, увидев ее такой? Переломанной! Истощенной! Словно… словно она анорексичка! Понимаешь? Как? Как можно довести ребенка до такого состояния? Как? За две недели на сборах? Она там что, ничего не ела?
— Снежан, я уже говорил с руководством, и…
— Да мне плевать, с кем ты говорил! Ты сам, ты, куда ты смотрел?
— Я был уверен, что всё под контролем. Сборы — вещь серьезная, это же федерация, не шарашкина контора! Откуда мне было знать, что…
— Именно, что шарашкина! Если там держат таких тренеров, которые…
Закрываю лицо руками.
Накатывает сразу всё.
Ярость, боль, обида, страх. Как я могла допустить, чтобы моя дочь…
— Снеж… только не плачь, девочка, моя, прошу, только не плачь…
Я чувствую сильные руки на себе, на своем теле, такие знакомые сильные руки, и такие чужие!
И губы… горячие губы на моей коже…
  
Глава 16
 
Снежана
Сначала я даже не понимаю. Не могу понять, что происходит.
Это очень неожиданно, когда кто-то тебя утешает.
Я отвыкла. Отвыкла просить о помощи, отвыкла от близости Артёма.
Он и правда кажется таким родным, но и… чужим…
И от этой неожиданности я замираю, а он… он думает, что я не против, чтобы он меня обнял, утешил, а может, что и больше.
Я же задыхаюсь. Его много, он горячий, он что-то шепчет.
И руки… Ощущение, что его руки везде.
На коже, на теле, а потом Артём пытается добраться до моих губ.
И это уже далеко не ради утешения. Нет.
Я кожей чувствую его жар, как он хочет меня, как он хочет от меня всего.
Страшно, так страшно становится, будто он в момент уязвимости поймал меня и я не смогу оттолкнуть, из-за слабости, из-за усталости.
Да просто потому, что мне нужно! Нужно это утешение!
Но потом меня окатывает ознобом. Может, чувства мои и взметнулись со дна, встрепенулись, но тело помнит. Боль живет в нем. И оно первым дает отпор.
Цепенеет, я не двигаюсь, только лицо отворачиваю, чтобы Артём не поймал мои губы.
— Снежа… девочка моя… что же ты?
Он чувствует мой холод и тут же отстраняется.
— Уйди… — то ли стон, то ли хрип.
Горло мучительно дерет от невыплаканных слез.
От того, что мне так хочется этой близости, этого утешения.
И я себя ненавижу за эту предательскую слабость.
А Артёма ненавижу за то, поставил нас в такие условия!
— Я не могу без тебя, — он тоже хрипит, — ты в моем доме, и я за себя не отвечаю.
В полумраке его глаза блестят. Но лицо я вижу плохо.
Оно мне и не надо. Мне ничего не помешает сказать то, что я хочу.
— Не смей. Не смей меня трогать, Артём, ясно тебе? — говорю жестко. — Не смей ко мне лезть, иначе… иначе я перееду в гостиницу.
Слышу, как Артём шумно сглатывает. Напрягается всем телом.
Но не уходит. Он остается рядом. Смотрит.
— Ты не должна бороться со мной, я тебя не обижу.
— Ты обидел! Уже обидел, как ты не понимаешь? Просто уйди…
— А если не могу, Снеж? Просто не могу без тебя?
В его голосе страдание, но я не могу ему сочувствовать.
Артём сам себя наказал. И меня, и детей. И этого не изменить.
— Я согласилась быть здесь только ради детей, — напоминаю, — так что держи руки при себе.
Я вижу его сейчас очень четко. Глаза привыкли.
И вижу, как в его глазах плещется боль.
Понимаю, что ему больно. Чувствую.
Но это не отменяет моей боли, не отменяет его предательства.
Смысла продолжать разговор не вижу, я всё сказала.
Обессиленно ложусь на кровать, свернувшись клубком.
“Уходи! Пожалуйста, уходи, не мучай! Еще чуть-чуть, и я могу не выдержать и попросить тебя остаться. Просто лежать рядом, без слов, обняться и дать наконец волю слезам”.
Но я сжимаю губы, зажмуриваюсь и делаю вид, что меня нет.
Артём медленно поднимается и покидает спальню.
Оставляя меня с полным раздраем в душе.
Слезы текут на подушку. Как засыпаю, не помню.
А просыпаюсь с тяжестью в голове, под кряхтение сыночка, которого пора кормить. Бужу Леру, чтобы поднималась к завтраку, она потягивается на кровати, как обычно растягивая утренние процедуры.
К завтраку мы с Лерой спускаемся вместе, Игорёк что-то балаболит на своем у меня на руках. Отдельные слова он говорит, но редко.
Артёма застаю за плитой. В домашней футболке и штанах, он как видение из прошлого. Дыхание сбивается, меня словно под дых ударяет.
Бывший муж всегда вставал рано. Жаворонок, не мог иначе. Да и на работу любил собираться спокойно, без спешки, успевал даже взять меня сонную в постели…
Я любила эти часы. Любила наши утра, вечера, наши выходные.
Мы столько пережили вместе, столько радостных моментов, событий.
— Доброе утро.
Голос у Артёма хриплый ото сна, глаза скользят по моей фигуре в простом домашнем комплекте — футболка и свободные штаны.
— Доброе, — стандартное приветствие, которое не несет за собой никакого смысла, мы лишь заполняем минуты неловкого молчания.
— Папа, ты готовишь? Дай посмотреть!
Лера хватает стул и подтаскивает его, чтобы встать вровень с отцом.
Запах свежих яиц щекочет ноздри, и я понимаю, что бывший муж приготовил для нас омлет.
Аппетит просыпается мгновенно, я ставлю Игорька на пол, Артём уже достал тарелки и вилки с ножами, Лера усаживается за стол, а сынок мелкими шажками бредет по кухне. Любопытный.
Здесь всё новое — и ему интересно обследовать территорию.
Артём, выключивший плиту, присаживается на корточки, готовый ловить его, разводит руки в стороны. У меня сводит всё внутри. Не понимаю свои чувства.
Мне хочется, чтобы у сына был отец, чтобы Артём заботился о нем.
Но видеть их вместе не просто тяжело, я никак не могу к этому привыкнуть.
— Иди к папке, малой, не хочешь, да? А что хочешь?
— Тя! — сынок отвечает, показывая пальцем на магниты на холодильнике.
— Хочешь магнитик? Держи, давай… Вы ешьте, я побуду с ним, — говорит мне, увлекая сына незатейливой игрой. — Скоро няня придет. Я говорил тебе о ней.
— Хорошо, — только и могу выдавить из себя, а к горлу подбирается очередной ком. С отдохнувшим сыном Артёму уже гораздо проще сладить. Сынок доволен, бывший муж улыбается, и мы можем спокойно поесть.
Но каждая минута такой вынужденной близости в этой квартире напоминает, что наше проживание вместе — временное. Это лишь иллюзия, которая скоро растает. И мы разбежимся в разные города, возвращаясь каждый на свое место.
Переливчатый звонок заставляет вздрогнуть.
Артём идет открыть дверь, я встаю и беру за руку Игорька, направляясь с ним в холл, куда за нами идет и Лера. Досадливо замечаю, что поесть мы так не успели. Я слишком засмотрелась на то, как бывший муж играл с сыном.
— Надежда, — Артём представляет полноватую женщину с мягкими, приятными чертами лица и темными волосами, аккуратно собранными в строгую прическу. Она улыбается мне и детям.
  
— Доброе утро.
— Доброе утро, — говорю, смотрю на нее с настороженностью.