Развод в 40 плюс. Рецепт моего счастья (СИ)

— Вы оба… Вы отвратительны, — прошипела я сквозь зубы, стараясь сдержать рвущийся наружу поток проклятий.
Я больше не могла находиться с ними в одном помещении. Воздух вокруг них казался пропитанным гнилью.
В этот момент в коридор вышел врач. С уставшим лицом, в помятом халате, но взгляд был внимательным и участливым.
— Родители Ксюши Лукьяновой здесь? — спросил мужчина, его взгляд скользил по нашим лицам, и в нем я уже видела тень дурных вестей.
  
— Здесь… Это я… я мама Ксюши! — выкрикнула я, бросаясь к нему, и сердце замерло в ожидании. — Что с ней?
Врач вздохнул, словно собираясь с духом, и отвел меня немного в сторону.
— К сожалению, новости не самые хорошие, — начал он. — У вашей дочери черепно-мозговая травма, сотрясение мозга средней степени. Плюс перелом руки.
Мир вокруг меня поплыл, завертелся в дикой карусели. Я схватилась за стену, чтобы не упасть.
— Как… Боже… Как она сейчас? — прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Сейчас она в сознании, но находится под наблюдением. Ей необходим покой и тщательный осмотр. Мы сделали всё необходимое. Но, поймите, последствия черепно-мозговой травмы могут быть непредсказуемыми.
Я молчала, не в силах вымолвить ни слова. В голове гудело, а в груди зияла огромная дыра.
Собравшись с силами, я выдавила из себя вопрос, который бился в висках всё это время:
— Когда я могу увидеть свою дочь?
— Минут через десять. Медсестра подойдет и проводит вас в палату. Ждите здесь.
Я кивнула, чувствуя, как напряжение в моем теле немного отпустило.
— И еще… буду с вами откровенным, — продолжил врач, и я снова напряглась. — Я обязан передать сведения о несчастном случае в органы опеки.
— Органы опеки? — удивилась я.
Вова, уже стоящий рядом, открыл рот.
— Какая еще опека? На каком основании?
— Вы, так понимаю, отец девочки? — обратился к нему врач, и в его голосе звучало еле уловимое осуждение. — Простите, но таковы правила. Ваша дочь несовершеннолетняя, и получила травмы из-за родительской халатности, я обязан сообщить.
— Если так надо, — согласилась я, не думая, что есть смысл спорить.
— Ты совсем уже?! Зачем ты дала согласие на органы опеки? — возмутился Вова, едва врач ушел, его лицо исказила гримаса страха и злости. — У меня же будут проблемы! Ты хоть понимаешь, что подставила меня!
— Это я тебя подставила? А может, раньше головой надо было думать? — зло прошипела ему в лицо, а затем бросила взгляд на его любовницу. — А не тем местом, что у тебя между ног.
— Но я… я…
Я закрыла глаза, стараясь унять дрожь. Это он виноват. Он и эта… Саша.
А всё, что его волнует, так это какие у него проблемы будут с органами опеки.
Вова продолжал молчать, но я видела, как по его щекам ползут красные пятна ярости и стыда.
— Знаешь, Вова, — произнесла я тихо и очень холодно. — Ты не просто безответственный отец. Ты — трус. Ты всю жизнь прячешься от проблем, перекладываешь ответственность на других. И вот результат.
— Поучить меня решила? — сердито рявкнул он. — Ты сама-то идеальная мать?! Да я, в отличие от тебя, хоть старался Ксюшу развлечь! Откуда я знал, что случится ЧП? Я же пытался сделать как лучше! Хотел, чтобы ей было весело!
— Весело?! — протянула я в ответ. — Весело, когда твой ребенок лежит в больнице?!
— Да заткнитесь вы оба! — вмешалась Саша, вскакивая со скамьи. — Надоели уже! Развели тут базар!
  
Глава 12
 
Глава 12
Я обернулась.
Саша равнодушно смотрела на нас, в глазах по-прежнему не было ни капли сочувствия. Лишь скука и раздражение оттого, что вся эта ситуация ее достала.
— Зачем я вообще с вами связалась?! — продолжала она, брезгливо оглядывая нас, словно мы были грязью, прилипшей к ее модным кроссовкам. — У меня, между прочим, сегодня вечером фитнес-вечеринка! Мне надо готовиться! А я тут торчу, выслушиваю ваши разборки! Драма у них тут, понимаешь…
Волна обжигающей ярости окатила меня с головы до ног.
— Это травмы моего ребенка ты назвала драмой? — процедила я сквозь зубы. — Того самого ребенка, за которым ты не следила, усадив на квадроцикл?
Саша только закатила глаза, демонстрируя полное презрение.
— Ну, сорян, мамаша. Я в мамки не нанималась. У нее отец есть. Он и должен был следить! Какие ко мне претензии? Я вашей дочери никто. И вообще… Вов, ты, конечно, парень симпатичный, но... — она фыркнула, — с таким багажом проблем — прости, но мне это не по фану. Больницы, опека, вопли бывших — это, короче, не моя история.
Она развернулась, демонстративно тряхнув волосами, и бросила через плечо:
— Бай-бай, папаша! Удачи тебе с твоей... семейной драмой. И да, больше не звони мне!
И она ушла, оставив за собой густой шлейф приторных духов и тошнотворный привкус мерзкого равнодушия.
Вова потерянно смотрел ей вслед. Губы его дрожали, кулаки судорожно сжались. Он сделал было неуверенный шаг, словно собираясь ее остановить, но тут же замер и лишь жалобно позвал:
— Саш… Саш, подожди! Ты же… ты не можешь вот так уйти!
До чего же он выглядел жалким. В этот момент мне стало невыносимо стыдно. Но не за него. А за ту Лиду, которая когда-то верила, что этот человек способен быть верным мужем и заботливым отцом, что на него можно положиться.
— Ну что же ты, беги за ней, — сухо произнесла я, стараясь изо всех сил держаться, — она же тебе, судя по всему, дороже дочери. Раз ты подверг опасности Ксюшу, чтобы покрасоваться перед молодой любовницей!
— Ревнуешь, Лидочка? — усмехнулся он. — Я так и знал, что тебе не всё равно.
— Мне? Да мне наплевать. Просто я переживаю за нашу дочь. Хочешь развлекаться, как молодежь, вперед и с песней, но не надо тащить туда нашу Ксюшу. Признай, ты это сделал назло мне, чтобы перетянуть ее на свою сторону.
— Да просто она сама хотела общаться со мной и Сашей, потому что мы модные, мы идем в ногу со временем, а ты — толстая клуша, застрявшая в прошлом веке!
— Знаешь, что, Вова. Ты можешь называть меня как угодно, но это не изменит сути — ты просто ничтожество!
— Я ничтожество? Да это ты всегда тянула меня назад. С Сашей я жил полной жизнью, а ты только и знала, что дома сидеть и печь свои дешевые торты!
Я не верила своим ушам.
— Жил полной жизнью? — я шагнула вперед, голос зазвенел от ярости. — А кто тебя вернул к жизни, напомнить? Напомнить, кто тебя, беспомощного, целый год с ложечки кормил, пока ты с кровати сползти не мог?
— Вот только не надо этого! — рявкнул он, отворачиваясь. — Ты сама захотела быть жертвой, чтобы потом этим меня всю жизнь попрекать!
— Жертвой?! — я снова подалась вперед, глядя ему прямо в лицо, в котором не осталось ничего человеческого. — Ты так всё перевернул, Вов? Ты был моим мужем. Мы поклялись быть вместе — в горе и в радости. А я приняла твое горе. Приняла его целиком и полностью. А ты... ты сейчас смеешь винить меня в своих бедах?
Он дернулся, лицо перекосилось.
— Да! Потому что ты не святая, Лида! Ты всё это делала не из любви, а чтобы потом ходить с нимбом над головой и вещать, какая ты великомученица! А на самом деле... — он усмехнулся криво, зло. — На самом деле без меня ты — никто. Слышишь?! НИКТО! — зарычал он. — Без меня ты — просто неудачница, никому не нужная, толстая одинокая баба с претензиями! А я... я мог быть счастливым, если бы не ты!
Я посмотрела на него… и не почувствовала ничего. Ни боли, ни злости. Лишь всепоглощающую пустоту.
Вова стоял передо мной, жалкий, трясся в своей злобе, плевался обвинениями, словно обиженный мальчишка, и это вызывало лишь… разочарование. И ничего больше.
  
Мне хотелось бросить ему в лицо те же упреки. Сказать, что он тоже никто. Брошенный мужик без семьи. И тоже в какой-то степени неудачник. Но я решила быть выше этого.
— Ты еще можешь быть счастливым, Вова, — холодно бросила я ему, — иди, догоняй свою фитоняшу, докажи ей, что она ошибается насчет тебя. А всю “драму” можешь оставить мне. Я не против. Поздравляю тебя! Ты избавился от неудачницы. Только ты немного ошибся. Я не одна. У меня есть мои дети.