Вперед в прошлое 14 (СИ)

— Иди! — сверкнул глазами Памфилов.
Я сказал в микрофон:
— Два нуля. У них возможности бесконечности!
Никто не смеялся, но наши все зааплодировали. Н-да, сложно рассмешить в разминке. Одиннадцатая школа тянула до последнего. Отвечать поплелась одна девочка, но ее опередила другая и оттарабанила:
— Простите, но в математике мы не сильны. Давайте лучше стишок расскажу?
  
Дальше было в том же духе, мы упражнялись в остроумии, зрители не смеялись, а я наблюдал за жюри и делал вывод, что палочница наш юмор не понимает и завалит «трояками», зато Мефистофель и ректор, Лев Леонидович, нам благоволили.
Памфилов возбудился, раздухарился и бегал отвечать сходу, почти не готовясь, и на все у него был готов ответ, причем живой, бодрый. Наконец настал черед ректора задавать вопрос. Но он не спросил, а сказал:
— Люблю ходить на пляж…
Следовало закончить фразу. Команды засовещались, а наш Памфилов уже полетел к микрофону, встал в театральную позу и выпалил:
— Люблю ходить на пляж нагой и дергать левою рукой!
Аня стукнула себя по лицу ладонью и зажмурилась.
— Блин, Ден, что ты творишь! — прошептала Таня.
Повисла звенящая тишина. У ректора вытянулось лицо, Мефистофель затряс бородкой, палочница ухватилась за впалую грудь, круглая тетка в очках пошла пятнами, бабуля-одуванчик, смутившись, поправила прическу, а самая молодая директриса, симпатичная и рыженькая, вытаращила глаза.
По мере того, как менялись лица жюри, до Памфилова доходило, что он ляпнул ужасную похабщину. Ден оплывал и съеживался, как восковая фигурка под горячим потоком воздуха.
Секундное молчание — и все подростки, что были в зале, и наши, и чужие, взорвались хохотом, потому что шутки ниже пояса для моих ровесников самые смешные, но их нельзя. А тут вдруг — можно! Они выли, орали и хрюкали, кто-то аплодировал стоя, в то время как взрослые таращили глаза и стыдливо отворачивались. Только наш физрук ржал, как конь, никого не стесняясь.
В этом хохоте и гвалте мало кто расслышал блеянье Памфилова:
— Простите, я не хотел.
Он вернулся к нам, схватился за голову, потом ударил себя по лбу, еще и еще раз.
— Я не хотел, правда. Оно само вырвалось. Как бес попутал! Ну простите меня!
Мановар пытался его утешить, Аня с Таней смотрели с укоризной, мы с Райко не проявляли эмоций.
Объявления результатов мы ждали, как казни, ожидая чего угодно — от «единиц» до дисквалификации за недостойное поведение. Илона Анатольевна стояла за кулисами и хваталась за сердце. Памфилов чуть не плакал, кусая губу. Настроение у нашего капитана было испорчено.
Сперва судили команду «МАРС», естественно, по очереди беря слово и анализируя их игру: 4, 4, 3, 4, 3, 3. Потом, по идее, должны были судить нас, но оставили на закуску. К моей радости, «Юность» переплюнула «МАРС»: 3, 4, 4, 4, 4, 4. Они и правда смотрелись сильнее, но палочница влепила им «трояк» — видимо, она вняла просьбе горгульи и продвигала ее протеже.
Однако объявлять наши «двойки» не спешили, и не потому, что хотели наказать нас неведением — члены жюри спорили, причем яростно, с пеной у рта. Особенно старались палочница и ректор, они прям сцепились, отстаивая свою точку зрения. Палочнице поддакивала колобок, а ректору — Мефистофель. Судя по накалу страстей, встал вопрос о нашей дисквалификации. Памфилов сложил руки на груди в жесте мольбы и являл собой скорбь и раскаянье.
Неужели из-за одного промаха нас выгонят с конкурса?
Палочница скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула. Мефистофель кивнул ведущей, и она предоставила слово членам жюри.
Палочница не просто встала — вскочила и запричитала:
— Это просто безобраие какое-то! Хамство! Откровенное хамство и пошлятина! — Дальнейшее адресовалось нам: — Скажите спасибо коллегам, что они решили вас оставить, моя воля — выгнала бы. Вытолкала взашей! Тут нет нуля. И единицы нет, так что… — Она подняла 2. — Но считайте, что это ноль!
— Без комментариев, — сказала тетка-колобочек. — Присоединяюсь к мнению коллеги. — Два балла.
Симпатичная директриса подняла «двойку».
— Я очень надеюсь, что вы все поняли и впредь такого не повторится.
— Считаю, что надо дать ребятам шанс, они такие озорные, — сказала директриса-божий одуванчик. — Но — два балла.
Мефистофель молча поднял «двойку», а ректор взял слово:
— Бесспорно, нехорошо. Но я думаю, парень на кураже сам не понял, что сказал, ведь так?
Памфилов часто закивал.
— Потому какая дисквалификация? Дадим ребятам шанс. — Он поднял «четверку». — Это за шутку про бесконечность.
Памфилов выдохнул, потер щеки, пожал мою руку. Его ладонь была не просто влажной — мокрой.
— Братишка, ты реально спас! А я… ну само вылетело, клянусь. Язык вперед мысли побежал.
— У тебя еще конкурс капитанов, — напомнил я. — Точно вытянешь, не затупишь?
— А чего тупить, все по сценарию.
— Тогда удачи!
После объявления конкурса капитанов мы покинули сцену. Давай, Денчик, соберись, не подведи!
  
Интерлюдия
 
Илона Анатольевна
 
От волнения у Илоны закружилась голова, и она спустилась в зал. Девятиклассники подвинулись и уступили ей место с краю в третьем ряду — чтобы удобнее было бегать на сцену. Плохо ей стало после того, как Денис опозорился — видно же, что не специально сказал глупость, просто протараторил то, как слова легли на язык, а получилось… что получилось, то получилось. И так совпало, что в Николаевке, там, где гора, будто огромное животное, утыкается мордой в море, знаменитый на всю страну нудистский пляж.
Пока Дениса отчитывали, Илона думала, что с ума сойдет. Да, он нарушил правила, но не специально же! Потому, когда команде разрешили остаться, она ощутил облегчение, и головокружение, и слабость, и поняла, что ее помощь больше не требуется, а если она и дальше будет стоять за кулисами, то рискует упасть. Ребята отлично справляются. Денис вроде воспрянул, собрался, из его поведения ушла дурашливость.
Конкурс капитанов — не приговор, уговаривала себя Илона. Даже если Денис после стресса не справится, ребята наверстают на музыкальном конкурсе и домашнем задании — они отлично все придумали.
Капитаном «одиннадцатой» школы была девушка Марина, ученица одиннадцатого класса — крупная, круглолицая, с длинной русой косой толщиной в руку. Типичная русская красавица прошлого века. Держалась она уверенно, даже с неким превосходством, одета была в белый верх, темный низ. У «десятой» школы капитаном тоже была девушка — коротко стриженная брюнетка Оля, резвая и бойкая. И наш Денис Памфилов в серебристом комбинезоне инопланетянина, но без маски.
Им нужно было поделиться тем, как они себя видят в будущем. Оля сняла микрофон и рассказала, что она хочет быть учителем, потому что тогда ей не придется взрослеть. Можно дурачиться на кэвээне. А еще лучше пойти работать в садик.
— Вот скажите, взрослые, обратилась она к залу, — вам же хочется подурачиться? На какой другой работе вы сможете совершенно легально сделать так?
Она изобразила танец маленьких утят, причем очень комично. В зале засмеялись.
— Согласен! — радостно воскликнул Памфилов, повторил ее движения и сделал вид, что задумался. Вскинул голову и сказал, словно его озарило:
— Точно! Хочу в воспитатели! И дурачиться можно, и… — он отступил от Оли, осмотрел ее, — и много красивых девушек! Спасибо, Оля, ты открыла мне глаза.
Теперь он обратился в зал:
— Товарищи взрослые! Я понял ваш секрет: вы только прикидываетесь взрослыми. Серьезные такие, суровые. Но, согласитесь, иногда вам хочется сделать вот так, — он ударил обеими руками по лицу. — Вот буквально десять минут назад хотелось, когда я на этой сцене стоял! Но вы не сделали. Или скорчить рожу. О-о-о, какое это удовольствие, когда что-то не нравится, скорчить рожу! Так что я хочу работать по призванию. Комиком. — Он надел голову инопланетянина.
  
Марина не вписывалась в их диалог, видимо, она приготовила что-то серьезно-утонченное, но не могла вклиниться, нервничала, и микрофон в ее руках подрагивал. В итоге она просто дождалась, когда Денис смолкнет, и заговорила так, словно предъявляла им претензию: