Профессор (ЛП)

Я представляла миллион сценариев этой ночи.
Боль. Унижение. Страх.
Я никогда не думала, что кончу.
Долгая дрожь сотрясает тело — роскошные пульсации внутри ищут чего-то, не находя. Слеза скатывается по щеке. В секунду облегчения я делаю жгучий вдох и оседаю на прохладное стекло.
— Восхитительно, — говорит он, проводя языком по моей шее вверх.
Он разворачивает меня лицом к стене рядом с окном — резной узор вдавливается в обнажённую грудь. Рука скользит между грудей, обхватывает шею сзади. Он притягивает меня к себе. Хватка ровно такая, чтобы я ахнула, но не задохнулась. Это угроза и обещание. Это сжатие между бёдер.
  
— Ты позволишь мне делать с тобой всё что угодно? — шепчет он.
— Да, — стону я, и он сжимает горло сильнее в ответ.
Я никогда не знала, что во мне есть эта сторона. Никогда не подозревала, что кулак, сжимающий волосы, заставит меня дрожать от возбуждения. Он опускает меня на пол — не словами, не жестом, а напряжением в волосах. Сначала притягивает так, что наши губы почти касаются. Под его доминированием я становлюсь податливой — губы сами раскрываются. Он целует жёстко, как завоеватель, захватывающий территорию. Веки трепещут и падают — я не выдерживаю тяжести его взгляда.
Потом он перемещает меня к основанию шеи, к ямке пульса. Губы в сантиметре от кожи, поцелуй всё ещё горит на губах — я уже знаю, чего он хочет. Я лижу, сосу его грубую кожу, прежде чем он бормочет:
— Вот так. Целуй меня. Лижи. Поклоняйся мне.
Приказ заставляет меня застонать. Я стараюсь подарить ему то же удовольствие, что он дарит мне.
Потом он опускает меня ниже — к выпуклости в брюках.
Я не могу по-настоящему лизать или целовать его сквозь ткань. Не могу по-настоящему поклоняться. В моём нынешнем состоянии это кажется преступлением — поэтому я провожу зубами по материи, нежно, чтобы не сделать больно, но достаточно остро, чтобы он почувствовал укус.
Он рычит.
— Опасная маленькая штучка.
А потом он роняет меня вниз, вниз, вниз.
Мои губы зависают над гладким блеском его лакированных туфель.
Это акт, который я никогда не представляла. Он кажется грязнее многих сексуальных действий, интимнее. И слаще, когда я прижимаюсь нежным поцелуем к изогнутой коже.
— Хорошая девочка, — шепчет он.
Потом я уже на четвереньках — он тащит меня по толстому ковру, каблуки слетают позади, я полностью обнажена в этой роскоши.
Он затаскивает меня в спальню, но у меня едва хватает сил заметить огромную кровать с четырьмя столбиками или ванну на львиных лапах за открытой дверью ванной. Я сосредоточена только на том, как он поднимает меня на цыпочки. Я так намного ниже него, что ему почти не приходится поднимать руку. Я кружусь под его небрежным управлением — неуклюжий, чувственный балет. Потом он швыряет меня на кровать лицом вниз. Мягкое постельное бельё ловит падение.
У меня нет времени прийти в себя — он уже накрывает меня собой.
Тупой изгиб чего-то твёрдого упирается в мою промежность.
В чувственном тумане я понимаю: это может быть больно.
Потерять девственность больно, да?
Я не знаю. Ничто сейчас не кажется реальным. Даже время растеклось, стало жидким. Он сжимает мои бёдра, бормоча что-то о том, что не может ждать, что я его погубила, что должен взять меня, пока не насытился.
Он толкается — и я застываю от внезапного, резкого растяжения.
Не уверена, боль это или нет, но точно не удовольствие.
Это чистилище ощущений — яростное сжатие, чтобы не впустить его, вздох облегчения, когда он остаётся внутри. Мышцы бёдер дрожат.
— Энн, — выдавливает он моё имя.
В этом слове вопрос. Почему ты не сказала?
И первобытное удовлетворение.
Он тоже почувствовал — разрыв, сломанную преграду. Необратимое. Ушло в один толчок. Он отстраняется — и на мгновение мне кажется, что он сейчас уйдёт. А потом врывается обратно с хриплым звуком.
Я слишком расслаблена, чтобы держать себя. Моя структура рухнула. Я обнимаю кровать ладонями, хватаюсь за воздух, держусь только его руками на бёдрах и членом внутри. Он толкается снова и снова, заставляя меня двигаться вперёд-назад, используя с неумолимой силой, с тёмным повелением, превращая моё тело в игрушку для себя.
Второй оргазм нарастает несмотря на лёгкое жжение.
Или именно из-за него.
Первый был тугим узлом. Этот — бесконечная нить золотого шёлка, разматывающаяся веками, вечностями, сплетающаяся в неумолимую косу.
Только когда последние внутренние пульсации затихают, он позволяет себе отпустить — сдаётся удовольствию, впивается зубами в место, где шея переходит в плечо, с звериным рыком. Я держусь через его кульминацию, глаза прищурены, ничего не видят, руки сжимают его ладони — единственный способ удержать его.
Я бы растеклась по простыне жидкостью, если бы он не поднял меня.
В его руках я ничего не вешу — хрупкая, изящная. Он откидывает одеяло, укладывает меня на простыни. Я — как принцесса. Чистая принцесса, уложенная в башне.
От этой мысли на сонных губах появляется улыбка.
Принцесса, которую уже обесчестили.
Разорили войной под названием высшее образование.
Он исчезает на миг и возвращается с тёплой влажной салфеткой.
Внезапно мне становится стыдно — я кладу руку между ног, загораживая его, запоздалая скромность. Он ждёт — неумолимо, бесконечно терпеливо, — пока я не убираю руку. Только тогда он обтирает меня в самых интимных местах, оставляя свежей и чуть холодной под кондиционером.
Он уходит снова — слышу шум воды.
Долгая пауза.
Только в тишине реальность начинает просачиваться обратно.
Меня унесло куда-то в эротическую страну грёз, где не существовало тысячи долларов, учебников и общественного осуждения. Теперь всё возвращается: мысли о том, как он спустится вниз к консьержу за наличными. Или заплатит через Venmo.
Может, попробует биткоином.
Из меня вот-вот вырвется слегка истерический смех.
Когда он появляется снова, на нём только брюки от костюма — обнажённая мускулистая грудь, татуировка изящным старомодным шрифтом изгибается по боку рельефного живота. Я не могу разобрать слова, и щёки уже горят от того, что я его разглядываю.
Платье, в котором я была, исчезло — осталось где-то в последствиях секса, наверное, лужицей у окна. Туфли тоже пропали. Я абсолютно голая, ещё блестящая от салфетки.
Контраст между нами — он в брюках и с татуировкой, я уязвимая — заставляет живот трепетать.
В его глазах больше нет сексуального блеска.
Нет и мягкости удовлетворения.
Нет, он выглядит злым.
— Почему ты не сказала? — требует он.
А, это.
— О чём?
— Ты прекрасно знаешь, о чём. Почему не сказала, что ты девственница?
— Наверное, стоило… в этом слове… два раза по шесть букв…
  
ГЛАВА ПЯТАЯ
 
Шесть букв
Я никогда не была бунтаркой, еще ребенком я усвоила, что слушаться взрослых и не высовываться — это самый простой и надёжный путь по жизни, ведь взрослые едва замечали мое существование, родители были вечно заняты своими делами, учителя — тридцатью другими детьми, которые грозили испортить их средний балл по стандартизированным тестам, и я летала под радаром, что меня, в общем-то, вполне устраивало.
Кроме Шекспира.
Вместо того чтобы наслаждаться английским, я находила его почти невыносимым, ведь третьеклассники читали короткие рассказики про золотых рыбок, переработку мусора или «Мэйфлауэр», где множественный выбор проверял понимание прочитанного — какова главная идея отрывка, что, судя по контексту, делает Джошуа перед тем, как чистить зубы, — и кто вообще мог полюбить чтение под таким обстрелом скуки?
  
Ирония заключалась в том, что именно на уроке естествознания нас впервые повели в библиотеку — тесную комнатушку в недрах огромной школы, где книги были потрёпанными и пожелтевшими, а справочники безнадёжно устаревшими.