Детка! Я сломаю тебя!

– Тут и дураком не надо быть, чтобы понять, что к чему. Так что?
– Ну, вот сейчас и узнаешь. Мы на месте, – хмыкнул он, и его взгляд снова задержался на мне, странный, оценивающий, полный какого-то неразрешённого вопроса.
Дзинь.
Лифт плавно остановился. Двери разъехались, открывая приватный холл.
На всём этаже была одна-единственная дверь.
Он достал ключи из кармана куртки и открыл её. И передо мной открылся мир, который кричал о деньгах, но был наполнен… пустотой.
  
Огромная прихожая, плавно перетекающая в огромную гостиную с панорамными окнами на ночной город.
Дорогой минималистичный дизайн, все оттенки серого и чёрного. Немного белого.
Чисто, стерильно, бездушно.
Как декорация из глянцевого журнала.
Понятно.
Избалованный парень из «золотой молодёжи».
Тот, кому все свалилось в руки: деньги, статус, эта башня из стекла и бетона.
Такие детки пресытились жизнью, не успев её даже начать.
Им не нужно ничего добиваться.
Они щёлкают пальцами и всё получают.
Но в их глазах нет огня. В их домах нет души.
И я вдруг с ужасом подумала, что самая страшная смерть, она не та, что приходит от удара об асфальт.
А та, что подкрадывается медленно, когда ты смотришь на весь этот блеск и не чувствуешь ровным счётом ничего.
Может, его аура была такой чёрной не только из-за будущей аварии?
А из-за этого?
Из-за ледяной, красивой пустоты, в которой он задыхался?
Потому он ищет острых ощущений?
 
Глава 6
 
Голая правда ходит по свету нагой, и люди бросают в неё камень смеха, чтобы не оскверниться её чистотой.
* * *
– МИЛАНА —
Здесь всё кричало о деньгах и безупречном вкусе, но молчало о жизни.
Я подошла к панорамному окну.
Вид заставил сердце сжаться, но не от восторга, а от странной, щемящей тоски.
Весь город лежал в огнях внизу, такой далёкий и живой.
А здесь, наверху, была эта ледяная, красивая пустота.
– Иди за мной, детка, – его голос, низкий и нарочито сладкий, прозвучал за моей спиной.
Я скривила губы, не оборачиваясь.
– Не называй меня так. Я тебе не детка.
Он рассмеялся, и смех его был таким же холодным и звонким, как это стекло.
– Тогда… малышка.
– Ещё хуже, – проворчала я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от его приближения.
– Крошка?
– Нет.
– Кис-киска?
Я резко выдохнула:
– Боже, какая пошлость!
В отражении окна я видела, как он подходит ближе, бесшумно, как хищник.
Я развернулась к нему лицом, но он не остановился.
Я сделала шаг назад, он приблизился.
Ещё два шага – и моя спина уперлась в холодную, непробиваемую поверхность стекла.
Он запер меня.
Не телом, а своим присутствием, которое заполнило всё пространство между нами.
Он поставил руки по бокам от моей головы, склонился так близко, что его губы почти касались моих.
От него пахло ночью, скоростью и чем-то запретно-мужским.
Его горячее дыхание обожгло мою кожу.
– Тебе идет «детка», Милана, – прошептал он вкрадчиво, и в его голосе была опасная нежность, от которой ноги подкашиваются. – И ты не заставишь меня не называть тебя так. И хватит этого взгляда… Не смотри на меня так, будто я чудовище.
– Я не смотрю… так… – вырвалось у меня, голос прозвучал тонко и жалко, почти как блеяние овцы.
– О, нет, смотришь, – ответил он, и в его глазах вспыхнула злая искорка. – И меня это бесит.
Я не могла дышать.
Он был слишком близко.
И где-то в глубине, под страхом, шевелилось что-то тёплое и предательское – желание.
Желание, чтобы он поцеловал меня.
Чтобы стёр эту дистанцию.
Чтобы доказал, что он не чудовище, каким себя выставляет.
Я собрала остатки воли.
– Ты куда-то звал меня… – попыталась сменить тему, отвести разговор от этого невыносимого напряжения.
Он замер на секунду, изучая моё лицо.
Потом резко убрал руки от стекла и отступил, будто оттолкнувшись от невидимой стены.
Я шумно выдохнула, воздух, наконец, хлынул в лёгкие.
Сердце колотилось, словно пыталось вырваться из груди.
– Да, иди за мной, – бросил он через плечо.
Но когда я не двинулась с места, он обернулся и поманил меня пальцем.
– Куда? – напряглась я, не двигаясь с места.
На его лице снова появилась загадочная, хитрая ухмылка.
– Я же сказал, что привёз тебя на крышу.
Я удивленно вскинула брови.
– У тебя свой выход на крышу? В самом деле?
И я пошла за ним.
Мы прошли на второй этаж.
Я оказалась в длинном коридоре с балконом и видом на гостиную, тут было две двери.
Одна была открыта и вела в спальню.
Другую дверь Данил открыл.
Самый настоящий выход на крышу.
Широкое пространство под низким, ночным небом, было пронизано ледяными иглами осеннего дождя.
Я вышла босиком, и холодный бетон тут же впился в ступни ледяными клыками.
Колючий ветер рванул в мою тонкую одежду, заставив содрогнуться всем телом.
Я обняла себя, пытаясь сохранить остатки тепла.
– Ой, я, наверное, вернусь за сапогами и курткой…
Но Данил не стал меня слушать.
Внезапно он подхватил меня на руки.
Сильные, уверенные руки подняли меня как пушинку.
Я замерла, не в силах протестовать, ослеплённая неожиданностью и этой грубой заботой.
Он отнёс меня под широкий стеклянный навес, где стояли мягкие диваны и кресла, как оазис посреди бетонной пустыни.
Усадил меня на диван, бросил «сиди», подошёл к массивному металлическому сундуку и вытащил оттуда охапку толстых, шерстяных пледов.
– Оберни ноги и сама завернись в плед, – скомандовал он, и в его голосе не было прежней слащавости.
Я послушно сделала, как он сказал.
Шерсть пледа была грубой, но невероятно тёплой.
Я укуталась, создавая вокруг себя маленькую крепость.
Он включил гирлянду и сел в кресло напротив, он был в куртке и носках.
Его босые ноги, будто не дрожали от холода.
– Чего-нибудь выпить хочешь? – спросил он, глядя куда-то в сторону завесы дождя.
– Нет… я хочу поговорить…
Он рассмеялся, коротко и беззвучно, закинув голову на подголовник.
– А я не хочу говорить, детка. Я хочу… кое-чего другого.
Я сжала пальцы под пледом.
– Кое-что другое может подождать, а мой разговор – нет.
Мой голос не дрогнул.
Зазвучал с такой уверенностью, что я сама себе удивилась.
Данил медленно повернул голову.
Его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим, будто рентгеновским лучом.
Я не отвела глаз.
Выдержала.
Не моргнула.
Он вдруг поднялся и в два шага оказался рядом, опустился на диван.
Его рука легла мне на плечи, властно и тепло.
Он притянул меня к себе, заглядывая в лицо.
Его глаза были так близко, что я видела искорки в их серой глубине.
– Валяй… – выдохнул он, и его дыхание смешалось с моим. – Но после разговора ты позволишь мне сделать… кое-что…
В его взгляде читалось ожидание развлечения.
Горечь подкатила к горлу.
После моего «разговора» он, скорее всего, выкинет меня отсюда, назвав психопаткой.
Но выбора нет.
– Идёт, – согласилась я, глотая эту горечь.
Он удивленно приподнял бровь, но кивнул.
– Тогда… я слушаю. Что у тебя случилось? – спросил он с наигранным, скучающим участием.
Ему было плевать.
Он ждал спектакля, который последует после.
Я собрала весь воздух в лёгких, всю свою храбрость, всю надежду на чудо.
Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать.
– То, что я сейчас скажу, покажется тебе… ненормальным. Возможно, ты посчитаешь меня сумасшедшей…
Он усмехнулся, уголок его рта дёрнулся.
– Ты меня заинтриговала.
Я закрыла глаза на секунду.
Открыла.
И выпалила на одном дыхании, пока трусость не взяла верх:
  
– Ты… Данил, если ты продолжишь ездить на мотоцикле… и если продолжишь вести такой же безумный образ жизни, как ведёшь, сейчас, то… ты скоро умрешь. Я это вижу. Я вижу смерти людей. И твоя, она самая страшная.