Исповедь

– Кто, по-твоему, победил? – прошептала она.
Я заключил ее в объятия и притянул к себе, целуя в макушку.
– Ты еще спрашиваешь? Конечно, ты, ягненок. – Она прильнула ко мне, и я покачивал ее взад-вперед, мою драгоценную, милую женщину. – Это всегда ты.
  
XXI
 
Осенняя ночь окутывала машину, пока мы ехали домой, и я не сводил глаз с профиля Поппи, освещенного лампочками на приборной панели и выделявшегося силуэтом на фоне бархатной ночи за окном.
  
Произошедшее в клубе… это было непристойно, но дарило очищение и возбуждение, хотя я и не мог точно объяснить себе, почему. Ответ на этот вопрос был недосягаем, мерцал за завесой, к которой я мог мысленно прикоснуться только кончиками пальцев, и когда мы выехали из города в сельскую местность, я перестал пытаться и просто позволил себе насладиться величием, которым была моя Эстер, моя королева.
Я хотел, чтобы она была моей невестой.
«Я хотел, чтобы она стала моей невестой».
Эта мысль пришла с холодной ясностью, решительная и правдивая. Она отличалась от того, что я чувствовал в момент секса и Бога, ведь сейчас я был здравомыслящим и спокойным. Я любил Поппи и хотел жениться на ней.
Затем завеса наконец-то спала, и я понял. Я понял, что Бог пытался сказать мне эти последние два месяца. Понял, почему церковь называлась Невестой Христа, понял, почему в Библии была «Песнь песней», понял, почему «Откровение» отождествляло спасение мира со свадебным пиром.
Почему мне когда-то казалось, что выбор стоит между Поппи и Богом? Этого никогда не было, никакого выбора между ними никогда не стояло, потому что Бог пребывал в сексе и браке в той же степени, в какой Он пребывал в безбрачии и богослужении, а в жизни мужа и отца могло быть столько же святости, сколько и в жизни священника. Разве Аарон не был женат? А царь Давид? А святой Пётр?
Почему я убедил себя, что единственный способ, которым человек может быть полезен Богу, – это быть священником?
Поппи подпевала радио, едва различимый звук за глухим ревом «фиата» на шоссе. Я закрыл глаза и прислушался к нему, мысленно вознося молитву.
«Такую Ты волю уготовил для меня? Поддамся ли я похоти или наконец-то осознаю Твой план относительно моей жизни?»
Я успокоил свой разум и замер на месте, ожидая, когда на меня нахлынет чувство вины или рокочущий голос с Небес объявит, что я проклят. Но была только тишина. Не то безжизненное безмолвие, которое я ощущал до всего произошедшего, словно Бог покинул меня. Нет, это была умиротворяющая тишина, без чувства вины и стыда, тишина, которую человек находит, когда воистину познаёт Бога. Это было именно то чувство, которое я испытал перед табернаклем в церкви, с Поппи на алтаре, когда наконец сделал ее своей.
И когда позже мы лежали в ее постели, мое лицо между ее бедер, в памяти всплыли строки из двадцать девятой главы «Книги пророка Иеремии», которые наконец стали ответом на мои молитвы:
«Берите жен и рождайте сыновей и дочерей… Ибо только Я знаю намерения, какие имею о вас, намерения во благо, а не на зло, чтобы дать вам будущность и надежду…»
Я не рассказал Поппи о своем прозрении. Вместо этого заставлял ее кончать раз за разом и после отправился в свою постель, желая заснуть наедине с этим новым знанием, с этой новой уверенностью.
А когда проснулся рано утром, чтобы подготовиться к мессе, эта уверенность все еще наполняла мое сердце, ярко и невесомо сияя в груди, и я принял решение.
Эта месса станет последней, которую я отслужу.
* * *
– И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый… И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную…
Я поднял глаза на свою паству, стоящую передо мной в церкви, переполненной благодаря мне и моему трехлетнему непрестанному тяжелому труду. Я снова заглянул в лекционарий и продолжил чтение «Евангелия», выбранного на сегодня.
– Соль – добрая вещь; но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите? Имейте в себе соль и мир имейте между собою. – Я перевел дух. – Слово Господне.
– Хвала тебе, Господь Иисус Христос, – продекламировали прихожане, а затем сели. Я заметил Поппи, одетую в облегающее платье изо льна мятно-зеленого цвета, перехваченное на талии широким кожаным поясом. Она сидела в последнем ряду, и солнце, проникающее через окна, купало ее в своих лучах, как будто Бог напоминал мне о моем решении, о том, почему я это делаю.
Я позволил взгляду на мгновение дольше задержаться на моем ягненке в этих переливающихся разноцветных лучах света, а затем наклонился вперед, поцеловал текст, который только что прочитал, бормоча тихую молитву, которую должен был произносить в этот момент, а следом тихо попросил о храбрости.
Аккуратно закрыв лекционарий, я достал телефон с записями о своей проповеди. Я неохотно написал проповедь, которую обычно ожидают услышать после прочтения этого «Евангелия» – о природе самопожертвования во избежание греха, о важности самоотречения и дисциплины. О сохранении в себе праведности для деяний Господних.
Я чувствовал себя лицемером, пока набирал каждое слово, и постыдным грешником, но сейчас, глядя на заметки, я едва мог вспомнить агонию, в которой находился этот человек, разрываясь между двумя вариантами выбора, которые в конечном счете были ложными. Сейчас путь вперед был ясным. Все, что от меня требовалось, – это сделать первый шаг.
Я перевернул телефон экраном вниз и поднял глаза на людей, которые доверяли мне, заботились обо мне и которые составляли живое тело Христа.
– Я потратил неделю на написание проповеди об этом отрывке. А потом, проснувшись этим утром, я решил выбросить ее в мусорное ведро. – Я сделал паузу. – Ну, образно говоря. Поскольку она записана на моем телефоне, и даже я не настолько святой, чтобы отказаться от своего «айфона».
Люди засмеялись, и их смех придал мне смелости.
– Этот отрывок использовался многими священнослужителями как основа для порицания, последнего слова Иисуса о том, что мы должны отказаться от всех без исключения искушений, чтобы не потерять свой шанс на спасение. И моя старая проповедь была недалека от этой идеи. Это самоотречение и постоянное избегание искушений и есть путь к Небесам, наш путь к маленьким и узким вратам. – Я взглянул вниз, на руки, лежащие на лектории, на лекционарий передо мной. – Но затем я понял, что опасность этой проповеди в том, что сегодня вы можете выйти из этой церкви с образом Бога, такого же маленького и ограниченного, как те врата. Я понял, что вы можете выйти отсюда, веря – по-настоящему, искренне веря, – что если однажды потерпите неудачу, оступитесь и поведете себя неправильно, как небезупречный человек, коим каждый из вас и является, то Господь отречется от вас.
Прихожане хранили молчание. Я выходил за пределы привычной католической территории, и они это понимали, но я не боялся. На самом деле я чувствовал себя более умиротворенным, чем когда-либо, произнося проповедь.
– Иисус из «Евангелия от Марка» – странный Бог. Он немногословен, загадочен, непостижим. Его учения суровы и безжалостно-требовательны. Он говорит о вещах, которые мы могли бы принять за чудо, либо безумие – разговоры на неведомых языках, приручение змей, вкушение ядов. И все же он тот же самый Бог, с которым мы встречаемся в двадцать второй главе «Евангелия от Матфея», который говорит нам, что заповеди любви – единственные правила, которые мы должны соблюдать: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всею душою твоею и всем разумением твоим и возлюби ближнего твоего, как самого себя». Так какой же Иисус прав? Каким правилам нам следует следовать, когда мы сталкиваемся с вызовом и переменами? Должны ли мы сосредоточиться на искоренении всего зла или же на пестовании любви?