Ювелиръ. 1809. Наставник (СИ)

Справились, черти, — с профессиональной гордостью, в который раз отметил я про себя, разглядывая работу. — Без меня справились. Илья положил чернь ровнее, чем я ожидал, а Степан подогнал геометрию с микронной точностью. Растут орлы.
Воронцов с нескрываемым восхищением повертел подарок в пальцах, ловя отблески свечей на золоте.
— С секретом, — добавил я негромко.
Взяв запонку, я продемонстрировал фокус: легкий сдвиг верхней панели вбок — и открылся крошечный тайник на магнитном замке. Алексей молча подошел к бюро, оторвал от своей визитной карточки уголок, скатал его в плотную трубочку и спрятал внутрь. Щелчок был едва слышен. Протянув запонку Ване, он предложил:
  
— Ну-ка, попробуй открой.
Тот крутил квадрат золота, поддевал ногтем, пытался нажать — бесполезно. Монолит. Хорошо, что никто кроме нас не понимал что происходит, светить такую «тайну» не стоило. Усмехнувшись, Воронцов забрал подарок и, глядя мне прямо в глаза, произнес:
— Бесценная вещь, мастер. Иногда самое важное донесение нужно спрятать на самом видном месте.
Второй футляр перекочевал в руки Варвары.
— Варвара Павловна, вы — как северный цветок. Скромный, неброский, но способный пробиться сквозь лед. Я попытался поймать эту суть и заковать ее в металл.
Откинув крышку, она выдохнула. На белом муаре покоилась ажурная кувшинка — сплав, имитирующий холодное свечение платины, и тончайшая эмаль. В центре, удерживаемая невидимыми крапанами, сияла крупная жемчужина идеальной формы.
— Она… живая, — выдох Варвары был едва слышен.
— Почти. Биомеханика в металле.
Я коснулся украшения. Легкое нажатие на жемчужину, поворот на пару градусов по часовой стрелке — сработала скрытая пружина, и лепестки плавно, без единого звука, разошлись в стороны. Варвара, не говоря ни слова, достала из ридикюля крошечный, с ноготь, овальный медальончик с портретом покойного первого мужа, который всегда носила у сердца. Дрожащими пальцами она вложила его в открывшееся гнездо. Он вошел идеально, с легким щелчком вставая в пазы. Лепестки сомкнулись, надежно укрывая тайну от посторонних глаз.
Подняв на меня взгляд, полный слез, она прошептала:
— Как вы узнали?..
— Я просто мастер, Варвара. Моя работа — знать, что самое ценное всегда должно быть скрыто, но находиться у самого сердца.
Портрет никто кроме меня и Воронцова не видел. Я ожидал ревности от него, но тот наоборот, был горд — странный век, не пойму я его.
По залу пронесся вздох. Даже самые чопорные тетушки подались вперед, забыв о приличиях. Варвара переводила взгляд с броши на меня. Я подарил ей безделушку, а на самом деле вручил ей право соединить свое прошлое и будущее, не предавая ни того, ни другого.
Чопорная строгость капитулировала под натиском шампанского. Воздух звенел от смеха, звона хрусталя и запаха духов. Сбросив парадный лоск, кавалергарды травили полковые байки, заставляя тетушек краснеть и стыдливо прикрываться веерами, сквозь которые, впрочем, блестели любопытные глаза. Варвара, окруженная щебечущими подругами, сияла, словно бриллиант в удачно подобранной оправе. Здесь, в центре внимания, она была органична.
Для меня же роль свадебного генерала оказалась утомительнее, чем двенадцатичасовая смена у плавильной печи. Лицевые мышцы сводило от дежурной улыбки, а праздничный гомон начинал отдаваться в висках болью. Поймав взгляд Воронцова и коротко кивнув, я дезертировал, выскользнув через высокие двери на балкон.
Ночная прохлада ударила в лицо, проясняя мысли. Типичный петербургский двор-колодец. Вдали слышен цокот копыт по булыжной мостовой. Внизу, в темноте, угадывались лишь лакированные крыши карет. Опершись на холодные кованые перила, я перевел дух. Рука привычно нащупала гладкую голову саламандры на трости — единственного свидетеля, знающего, кто я на самом деле.
За спиной скрипнули петли, но оборачиваться нужды не было. Воронцов встал рядом, поставив локти на перила.
— Прими, — звякнуло стекло. — Лекарство от светской мигрени.
Мы молча отпили.
— Ну что, посаженный отец, — Алексей искоса глянул на меня, и в полумраке блеснули его веселые глаза. — Тяжела шапка Мономаха?
— Не то слово. Еще пара тостов про семейный очаг, и я начну читать лекцию о температурах горения и теплопроводности материалов. Боюсь, публика сочтет это моветоном.
— А ты полагал, быть партнером — это вензеля на визитках да шампанское рекой? — его смех прозвучал тихо.
Разговор, казалось, иссяк, однако интуиция подсказывала, что Воронцов вышел не любоваться звездами. Его поза оставалась расслабленной, но плечи были напряжены.
— Ну и удружил ты мне, Гриша, — произнес он вдруг изменившимся тоном. — Раньше — балы, парады, карты. А теперь — ночные дозоры, словно я квартальный надзиратель в неспокойном районе.
Я повернул голову, всматриваясь в его профиль.
— Поясни.
— Куда уж яснее, — усмешка исчезла. — Партнерство с тобой превратило мою канцелярскую рутину в бесконечный развод караулов. Сплю теперь вполглаза, оружие под рукой держу. За последние две недели к «Саламандре», трижды пытались прощупать подходы.
Тонкая ножка бокала едва не хрустнула в пальцах. Новость удивила, выветрив остатки хмеля и усталости.
— Почему я узнаю об этом только сейчас?
— А какой смысл тебя извещать? Чтобы ты ночами чертил не эскизы для императрицы, а схемы волчьих ям в прихожей? — Воронцов пожал плечами. — Мои люди сработали на совесть. Напрямую лезть побоялись, действовали тихо, прощупывали периметр. «Убрали» лазутчиков еще на дальних подступах, без шума и пыли.
— Кто?
— По виду — обычное ворье, — Алексей покрутил бокал, глядя на игру пузырьков. — Но чутье мне подсказывает: заказные. Слишком уж профессионально искали бреши в охране. Не за столовым серебром они шли. Да и не за драгоценностями, как мне кажется.
Я промолчал, глядя в темноту двора. Коленкур? Аракчеев? Или третья сила, пока скрытая в тени? Враги не забыли о моем существовании, они просто сменили тактику, перейдя от лобовых атак к диверсиям?
— Благодарю, — наконец произнес я. — И за сведения, и за прикрытие.
— Служба такая, — буркнул он, отмахиваясь от благодарности. — Сперанский недвусмысленно намекнул: твоя голова сейчас для Империи ценнее иного корпуса. Так что спи спокойно, мастер. Но сам… по лезвию не ходи. Оступишься — никакой полк не спасет.
Шум из гостиной долетал сюда приглушенным гулом, словно из другого мира. Алексей решил сменить тему, приподнять настроение.
— Ладно, полно о мрачном, — тряхнул головой Воронцов. — Как там твой духовный фронт? Слышал, Митрополит тебя в Лавру зазывал. Вопрос со складнем закрыли?
— Закрыли, да. Казна пополнилась, реликвию приняли с почестями. Однако аппетит приходит во время еды. Теперь у меня новый заказ, масштабнее.
— И чего же Владыка возжелал на сей раз? Иконостас из чистых алмазов? Или купола, крытые платиной?
Я усмехнулся, вспоминая закопченные своды Троицкого собора и запах вековой пыли.
— Хуже. Он хочет света. Готовлю нечто… интересное. Нечто, что заставит говорить о божественном сиянии даже слепых атеистов. Владыка просил дерзости — он ее получит с избытком.
Я намеренно напустил туману. Проект с новой системой освещения был еще слишком сырым, существую лишь в виде набросков. Воронцов посмотрел на меня с любопытством, но расспрашивать не стал. За время нашего знакомства он усвоил: если мастер молчит, значит, идет процесс кристаллизации идеи, и мешать ему не стоит.
— Послезавтра мы с Варварой идем на бал. Первый выход в свет. У Волконской.
— Очаровательная особа.
  
— Очаровательная, спору нет, — кивнул Алексей. — Только вот салон ее давно перестал быть местом для девичьего щебетания. Теперь это террариум, замаскированный под оранжерею. Там собирается весь молодой цвет: молодая гвардия, литераторы, бретеры. Жуковский, Батюшков, твой заклятый «друг» Вяземский… И те, кто шлет к твоему порогу ночных визитеров, тоже непременно будут там.