Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ)

Она провела ладонью по холодному камню. Она везде видела мистицизм. Уж такая она есть.
— Ты мой, — прошептала она в пустоту. — И никто тебя не отнимет. Ни русская княжна, ни русский чернокнижник.
 Глава 21 
  
Прозвучавшее предложение по своей тяжести могло поспорить с гранитной плитой. Стать наставником великих князей. Проскользнуть в сердце династии.
Глядя на Марию Федоровну, я видел заботливую мать. Передо мной стоял жесткий архитектор, желающий укрепить фундамент империи, пока тот не дал трещину. Ей нужен был проводник, который выведет ее сыновей из золоченой клетки в реальный мир. Но почему я?
Отказ стал бы росписью в собственной никчемности, билетом в безвестность, где любого мастера меняют, как сточившийся резец. Согласие же даровало щит крепче любой брони. Пальцы до белизны сжали набалдашник трости, словно ища поддержки у хладнокровной твари — саламандры.
— Я принимаю этот вызов, Ваше Величество.
Мария Федоровна едва заметно кивнула, оценив отсутствие подобострастной дрожи. Вместо слез умиления она получила деловой договор, скрепленный словом мастера.
— Рада слышать, Григорий. Я рассчитывала на вас. Но, — она подошла к высокому окну, за которым ветер гнул верхушки деревьев гатчинского парка, — вы должны осознавать глубину пропасти. Мои сыновья получают блестящее образование: лучшие гувернеры, языки, история, фехтование. Но всё это — мертвые буквы на бумаге.
Она резко обернулась.
— Они живут за стенами дворца, спеленутые этикетом, как младенцы. Они не знают, как работает механизм, откачивающий воду, почему стреляет пушка или как возводят мосты. А ведь им предстоит управлять империей, где всё это — реальность. Михаил смышлен, хотя и ленив. Николай… он тянется к сути. Разбирает игрушки, пытаясь найти душу механизма. Но ему бьют по рукам, твердя: «Не царское дело».
— Знать всё — вот единственное истинно царское дело, — возразил я, глядя ей прямо в глаза. — Петр Великий не гнушался мозолей от топора, и корона от этого сидела только крепче.
— Именно! — в глазах вдовствующей императрицы вспыхнул огонек. — Я хочу, чтобы они чувствовали материал кончиками пальцев. Металл, камень, дерево. Чтобы понимали цену человеческому труду и мастерству.
— Я понял задачу, — в голове уже выстраивалась схема. — Нам не нужны лекции и душные классы. Нужна практика. Полигон.
Подойдя к верстаку, я провел ладонью по чертежу.
— Я не буду заставлять их зубрить учебники. Мы будем созидать. Своими руками.
— Да? — бровь императрицы изумленно приподнялась. — Вы хотите, чтобы Великие князья перепачкались в саже, как мастеровые?
— Если они хотят понять, как дышит станок, им придется вдохнуть эту копоть, — отрезал я. — Нельзя научиться править кораблем, стоя на пирсе. Мы начнем с азов. Рычаг. Блок. Ворот. Почему малая сила способна сдвинуть гору? Мы построим модель подъемного крана или крепостной стены. Мальчишкам нужна наглядность, ощущение тяжести и сопротивления материала.
Я видел, как на ее лице проявляется живое любопытство.
— Князья в масле… — пробормотала она, словно пробуя слова на вкус. — Пожалуй, вы правы. Чистоплюйство — плохой советник для правителя.
— Потом возьмемся за металлы, — продолжал я, чувствуя, как захватывает азарт. — Плавка. Закалка. Почему сталь поет и режет, а свинец мнется? Мы отольем солдатиков. Разберем старые часы до последнего винтика и заставим их сердце биться снова. Займемся оптикой — построим камеру-обскуру, поймаем свет в ловушку. Химия…
Тут императрица подняла узкую ладонь, останавливая поток моих идей.
— С химией осторожнее, мастер. Николай слишком пытлив. Научите его смешивать селитру с серой — он разнесет половину Гатчины. Собирать дворец по кирпичикам в мои планы не входит.
— Никаких разрушений, — я позволил себе улыбку. — Только созидание. Изменение цвета, выращивание кристаллов, осаждение металла невидимой силой гальванизма. Это красиво и безопасно.
— Гальванизма? — переспросила она. — «Животное электричество»?
— Оно самое. Покажу им, как невидимая сила может служить человеку.
— Хорошо, — она опустилась в кресло, возвращая беседе официальный тон. — Ваш подход дерзок, но именно это нам и нужно. Вы говорите о науке как о приключении. Когда вы готовы приступить?
— Мне нужно время на подготовку, — ответил я. — Я должен составить план, подобрать инструменты, подготовить макеты. Я не скоморох, чтобы импровизировать на потеху публике. Каждый урок должен быть идеально точен, как ювелирное изделие.
— Вы основательны, Григорий, — в ее голосе прозвучало неподдельное уважение. — Я как раз думала, что вы ограничитесь именно фокусами, чтобы развлечь детей. А вы беретесь всерьез.
— Я не умею делать наполовину. Либо идеально, либо никак.
— Даю вам полную свободу, — заключила она. — Инструменты, материалы, приборы — берите всё, что сочтете нужным. Казначей оплатит счета. Но помните: это дети. Они нетерпеливы, порой капризны. Ваш авторитет должен держаться не на титуле, которого у вас нет, а на уме, которого у вас в избытке.
— Любопытство — лучший учитель. Я найду к ним ключ.
Аудиенция подходила к концу. Я понимал, что взвалил на плечи груз, достойный Атланта, но плечи мои были привычны к тяжести. Я, человек, видевший будущее, буду учить тех, кто станет прошлым. Я дам им то, чего не даст ни один напудренный профессор Академии — взгляд творца.
— План будет у вас на столе через неделю, Государыня, — я поклонился, соблюдая этикет.
— Жду, — кивнула она. — И, Григорий… Спасибо. Я верю, что вы сделаете из них созидателей.
Выйдя из покоев, я двинулся вслед за лакеем в расшитой золотом ливрее. Мысли текли плавно. Жребий брошен. Теперь я конструктор умов будущих императоров.
Лакей в шитой золотом ливрее безмолвной тенью увлекал меня в лабиринт гатчинских коридоров. Вдали от парадного блеска здесь царил сумрак, а эхо шагов перекатывалось под высокими сводами. Паркет недовольно скрипел под сапогами; со стен же, из потемневших рам, взирали напудренные предки моих будущих учеников. Их надменные взгляды не давили — я стал частью их замыслов, инструментом их воли.
Шагая по коидору, я уже чертил в воображении планы. Рычаг Архимеда, способный перевернуть мир. Блоки, вороты. Я представлял, как округлятся глаза учеников, когда ничтожное усилие, приложенное с умом, поднимет в воздух пудовую тяжесть. Как вспыхнет лицо Михаила, когда он постигнет яростную природу порохового огня. Я собирался учить их умению видеть суть вещей, скреплять и перестраивать этот мир. Я сделаю из них первых истинных строителей Империи.
Эта мысль кружила голову, эдакое ощущение власти над будущим.
Свернув в длинную галерею, я невольно замедлил шаг. Серый свет из высоких окон падал на каменные плиты пола холодными пятнами. Внезапно идущий впереди лакей шарахнулся к стене, согнувшись в глубоком поклоне.
Навстречу двигалась темная река, прорезающая золото дворца. Монахи в длинных рясах и клобуках ступали совершенно бесшумно, словно тени, отделившиеся от ниш. Они перебирали четки в такт беззвучной молитве.
Во главе этого потока, тяжело опираясь на посох с серебряным набалдашником, шел Митрополит Амвросий.
Владыка выглядел изможденным. Лицо в седой бороде казалось высеченным из камня, а массивная панагия на груди тускло поблескивала, словно впитав усталость хозяина. Разговор с Императором явно дался ему нелегко. Церковь и Трон — два исполинских жернова, способных перемолоть любого, кто окажется между ними, будь он хоть трижды первосвященник.
  
Посторонившись, я прижал руку к груди и склонил голову, надеясь, что процессия протечет мимо, не заметив скромную фигуру во фраке. Однако стук посоха о паркет прервал монотонный шум.
Свита остановилась. Десяток внимательных глаз уставились на меня из-под черных складок клобуков.