Тот еще тролль (СИ)

— На то и легендариум, — согласился я, все еще думая о своем, точнее, вспоминая тот славный мир. — Название «Большая Проломная» подошло бы этой улице куда больше…
— О, ура! — обрадовался орк. — Опять реактивация! Вспоминаешь!
— Вспоминаю — что?
— Ну так она, улица… И есть! — продолжал радоваться орк. — Большая, потому, что длинная, Проломная — ведь проломили же!
— Постой, — мозаика не сходилась. — А как же Горгонзола?
  
— Одно и то же, — орку надоело говорить стоя и почти на ходу, и он увлек меня на скамейку — удачно стоящую, чистую, никем не занятую.
Неподалеку немедленно образовалась стайка совсем юных девушек разных рас — до того они шли за нами по пятам, теперь же у них — внезапно — нашлись дела на некотором от нас отдалении. Хотелось бы себе польстить, но объектом интереса явно был не лысый тролль из лесных…
— Правильно — Большая Проломная Улица, но тут все говорят — «Горгонзола», и даже на картах так пишут. Был один легендарный герой… Прям, как я. — Орк картинно напряг бицепсы. Стайные девчата затеяли хихикать — делая вид, будто вовсе не смотрят в нашу с Заей Заей сторону.
— Как ты? В смысле, урук? — удивился я. Мне уже не раз приходилось слышать, что мой друг — первый легендарный герой в своем народе…
— В смысле, орк, но не урук-хай, — уточнил Зая Зая. — Сам не пойму, как это, но говорили — лесной.
— Лесных орков ведь не бывает? — усомнился я. Перед глазами, как наяву, встали страницы глоссария высших гоминид.
— Мало ли, — пожал плечами невозможный белый урук. — Меня, вон, тоже быть не должно, а я — вот он!
— Так, герой, — я скосил взгляд на стайку: девчата бросили хихикать и вновь принялись шептаться. — И?
— Он был журналист, — вспомнил урук. — Ну, репортер. Стрингер. Знаешь же?
— Примерно, — соглашаюсь. — От первого лица, в гуще событий, оплата построчно…
— Вот и этот! — обрадовался Зая Зая моей вновь явленной памяти. — Влез Большому Зиланту на загривок… Так и ехал! И, прикинь, — орк, как это с ним бывает в минуту душевного волнения, сбился на просторечие. — Всю дорогу вел ре-пор-таж! По радио! Потом слез… Спрыгнул. Там сейчас станция… Ногу вывихнул, ключицу сломал, еле жив остался… Это он сам так сказал, в микрофон. Не выпустил из рук, короче!
— Прямо герой! — решил я. — Свободная пресса…
— Там и стал, — согласился урук. — Героем. Полежал минут с десять, к нему уже лепилу тащут… А он возьми, да сам — на ноги! И нога, говорят, сама собой вправилась, прямо на глазах, и кости какие-то на места встали… Живой, и светится!
— Светится? — удивляюсь. — Это как?
— Ну, как я, примерно, — поясняет урук. — Только на мне заметно не было, я ведь и так белый, да дело было днем… А этот, тот — вечером, ночью почти.
— А дальше? — рассказ захватил и меня, и подобравшуюся поближе юную стайку. Спрашивал, кажется, я сам, хоть и не поручусь…
— А дальше — забрал награду за обретенное геройство, продал интервью в семь газет и на одно радио, да и был таков, — завершил Зая Зая дозволенные речи. — Видели его на границе юридики Вишневецких, но это уже так, слухи, и далековато еще… Полесье.
— Так, а почему Горгонзола? — все еще не понял я.
— Городская, — пожал плечами орк, — гонзо-журналистика. — Казнь тогда еще была городом, сервитут — это после. Время такое было… Самое интересное. Не чета нынешнему… Ладно.
Мы поднялись с лавки и двинулись дальше: поход в, местно говоря, «кино», никто не отменял.
Однако…
— Ваня! — догнал меня окрик. — Йотунин! — уточнил тот же голос: звонкий, веселый, юный… Девичий.
Стало ясно: все интересное еще впереди.
— Таня? — я остановился, оперся на посох, обернулся.
Та самая барышня, у которой Ваня Йотунин так лихо позаимствовал конспекты, и каковая, если верить Зае Зае, не менее лихо интересовалась одним лесным троллем в бытность последнего студентом БУРСА!
Присмотрелся.
Рост — несколько ниже среднего по сервитуту, коса до пояса — толстая, основательная такая, темно-русая, вздернутый носик, веснушки. Фигура… Извините, я лучше промолчу, а то нескромно.
Правда, Таня.
— А тебе так лучше, — барышня потрогала бывшее некогда мохнатым предплечье. — Совсем красавчик стал! А этот… Белый… Тоже знаком, будто… Зая Зая! Ты зачем покрасился?
— Я и был красавчик! — утверждаю со всей правотой. — Братан мой… Там долгая история. Расскажу как-нибудь.
— И был… — вздохнула девушка, вновь отвлекаясь от — невиданное дело — белого урук-хай.
Понимаю: что-то Зая Зая напутал.
Девочка, конечно, видная, ростом невысокая, всем прочим — привлекательная, вот только на гному она похожа примерно в той же степени, в которой сам я — на черно-белого урука.
Наша Таня — человечка. Стопроцентная — это без учета того, насколько редки в этом мире полукровки и прочие квартероны.
— Я соскучилась, — надула девушка вполне себе такие губки… Так, Ваня, приди в ум, уймись!
— Я, — зачем-то отвечаю за нас обоих, нынешнего Ваню и предыдущего, — тоже! Слушай… — нужно было время на то, чтобы обдумать ситуацию, и я его нашел. — А пойдем с нами? Мы в кино! Билет — с меня!
Зая Зая, случайно оказавшийся за девушкиной спиной, проявил весь спектр мужской солидарности: трижды подмигнул, единожды изобразил руками песочные часы, отчаянно закивал, услышав про совместный поход в кино.
— Купим три билета, — сообщил я им обоим, орку и девушке. — Так даже лучше.
— Мне, — предложил урук-хай, подмигнув еще раз и особенно ехидно, — на первый ряд. Оттуда хорошо видно. Себе берите на последний, там звук лучше.
— Ты только не приставай, ладно? — попросила девушка, и, вдруг покраснев, уточнила, — не в кино…
Смотрели заграничное визио: про принцесс, драконов и мелкого человека — карлика, всю дорогу притворявшегося гномом. Получалось, кстати, смешно, и я сделал очередную зарубку в недрах ментальной сферы: найти и другие постановки с этим же актером.
Таня половину показа сидела, будто на иголках — переживала то ли за героев картины, то ли сама по себе… Через час девушка завладела моей левой — ближней к себе — рукой, да и успокоилась: смогла пошутить об увиденном на экране.
Дела у орка нашлись внезапно: сразу после того, как мы — все трое — вышли из театра. Друг мой отчалил куда-то в сторону Змеиной Горки.
У нас с Таней никаких дел быть еще не могло: только что ведь заново познакомились!
Мы и поступили, как каждая юная парочка в любом из обитаемых миров: пошли гулять. Маршрут ограничили безопасным променадом Горгонзолы.
А, вот еще: в пути надо было о чем-то говорить…
— Таня, — нашелся я, — имя не гномье. К тому же, ты человек, а не кхазад. Почему же, — делано удивляюсь, — каждый первый общий знакомый уверен в том, что ты — минимум полукровка?
— Потому, что по паспорту я, — будто стесняется девушка, — не Таня. Я Трауди, Гертруда. Гертруда Хлодвиговна Иоахим-Фридрих!
— Вот это номер, — я вдруг понял, что все время учебы девушка называлась как-то нейтрально: скажем, Татьяна Олеговна Иванова.
— Таня Иванова, — я оказался прав, надо же! — Это… псевдоним. Чтобы не дразнились.
Чуть шли молча: только я отстукивал ритм шагов посохом да шумела вокруг веселая Горгонзола.
— Хлодвиг Иоахим-Фридрих, — снова заговорила Таня, — не отец мне. Вернее, отец! Как отец! Только — приемный.
Я не стал ничего отвечать: не требовалось. Однако, отметил про себя, что приемная дочь знаменитого алхимика не имела шансов избежать общения с алхимиком уже начинающим… Пусть и весьма ограниченным, по причине молодости, в методах и ассортименте.
— Всю жизнь мечтала стать гномой, — Таня будто разматывала нить повествования, и я старался не говорить и даже дышать через раз: понимал, что прерву девушку единожды, и… Что там дальше, после «и», не было даже интересно.
  
— Сводные братья… И сестры — смеялись, — жаловалась девушка. — Ты не подумай, они хорошие, только ведь гномы…
— Страшные расисты, — тут от меня требовалось что-то сказать, я и сказал.