Водный барон. Том 2 (СИ)

Я достал из кармана небольшой кусок мела, начертил на борту «Стерлядки» крест — пометку для рабочих.
«Завтра утром Прошка заделает дыру. Лодка будет как новая через день».
Я обошел причал еще раз, проверяя каждый угол, каждую тень. Никого. Диверсанты ушли, растворились в ночи.
Я пошел обратно к избе. Шаги были тихими, но мысли — громкими.
«Три человека. Стрелец, ушкуйник, калека. Они знают мою территорию. Знают, где лодки, где склад, где я сплю. Это значит, что кто-то из местных помогает им. Дает информацию. Указывает цели».
  
Я вспоминал лица рабочих, купцов, соседей. Кто мог предать? Кто боялся Саввы настолько, чтобы шпионить?
«Прошка? Нет. Он слишком прямой. Ванька? Слишком молодой, не хватит ума. Тихон? Возможно, но он заинтересован в прибыли, не станет рисковать».
Я покачал головой.
«Может, никто из моих? Может, просто наблюдали со стороны. Слобода маленькая, все на виду. Легко проследить, когда я ухожу, когда рабочие расходятся, когда причал пустеет».
Я дошел до избы, толкнул дверь. Внутри было тепло, пахло дымом и хлебом. Агафья спала за печкой. Егорка храпел на лавке.
Я сел за стол, достал бересту, начал писать.
«Диверсия. Ночь перед отправкой. „Стерлядка“ прорублена. Три человека: стрелец (кованые сапоги, тяжелый шаг), ушкуйник (мягкая обувь, легкий след), калека (волочит левую ногу)».
Я записывал приметы, детали, всё, что мог вспомнить.
«Цель — запугать, дестабилизировать, показать уязвимость. Савва не атакует напрямую, но давит исподтишка».
Я отложил перо.
«Что делать? Усилить охрану? Нанять стражу? Поставить дозорных на ночь?»
Я покачал головой.
«Это дорого и ненадежно. Любого стражника можно подкупить или запугать. А дозорные будут засыпать после полуночи».
Я задумался.
«Нужно другое решение. Не защита, а нападение. Не ждать следующей диверсии, а найти тех, кто её устроил».
Я вспомнил приметы. Калека с волочащейся ногой — это заметная особенность. Таких в Слободе немного. Может, Анфим знает кого-то.
«Завтра поговорю с Анфимом. Он копается в грязном белье всей Волости. Если есть калека, работающий на Савву, он знает».
Я свернул бересту, засунул за пояс.
Но сон не шел.
Я сидел в темноте, слушая тишину, разбавленную храпом Егорки и потрескиванием углей в печи.
«Савва играет жестко. Он понял, что открытая война ему невыгодна — Воевода на моей стороне. Но он не сдался. Он ведет партизанскую войну. Мелкие удары, постоянное давление, подрыв изнутри».
Я усмехнулся.
«В прошлой жизни я сталкивался с таким. Конкуренты, которые не могли победить честно, начинали играть грязно. Порча репутации, саботаж контрактов, подкуп сотрудников».
Я сжал кулаки.
«Я научился бороться с этим. Документировать каждую атаку. Искать закономерности. Находить слабое звено в их системе. И бить по нему».
Я посмотрел в окно, где начинало светать.
«Здесь будет так же. Я буду записывать каждую диверсию. Собирать улики. Искать паттерны. И когда найду их слабое место — ударю так, что они пожалеют о каждой мелкой пакости».
Я встал, подошел к окну. Рассвет окрашивал небо в серо-розовые тона. Река просыпалась, начинала свой бесконечный бег к морю.
«Сегодня Тихон заберет партию. Пятьдесят бочек. Первый большой караван. Если всё пройдет успешно, Синдикат получит свою первую серьезную прибыль».
Я усмехнулся.
«Но Савва попытается помешать. Он знает о караване. Знает маршрут. Знает, что груз ценный».
Я вспомнил следы на песке. Три человека. Стрелец, ушкуйник, калека.
«Они прорубили лодку не просто так. Это разведка. Они проверяли, насколько легко пробраться на мою территорию. Насколько я защищен. Насколько бдителен».
Я сжал кулаки.
«Следующий удар будет серьезнее. Не просто дыра в лодке. Может, нападение на караван. Может, пожар на складе. Может, покушение на меня».
Я повернулся к столу, где лежала береста с записями.
«Нужно быть готовым. Нужно думать на шаг вперед. Не ждать удара, а предугадать его».
Егорка зашевелился, открыл глаза, сел на лавке.
— Мирон? Ты не спал?
Я кивнул.
— Не спал. Проверял лодки.
Егорка насторожился.
— Что-то случилось?
Я показал ему бересту с записями.
— «Стерлядка» прорублена. Кто-то пробрался ночью на причал. Три человека — стрелец, ушкуйник, калека.
Егорка побледнел.
— Господи… Савва?
Я кивнул.
— Скорее всего, его люди. Или те, кого он нанял. Они начали войну диверсий.
Егорка встал, подошел ко мне.
— Мирон, что будем делать? Может, отложить отправку? Подождать, пока найдем их?
Я покачал головой.
— Нет. Если отложим — они выиграют. Покажем слабость, страх. Нельзя.
Я посмотрел на него.
— Караван уйдет по расписанию. Сегодня. Но мы изменим маршрут.
Егорка нахмурился.
— Как?
Я усмехнулся.
— Тихон планировал идти основным фарватером. Широким, безопасным, известным. Но там могут ждать засады.
Я достал карту реки, которую нарисовал сам за последние недели.
— Мы пойдем старым руслом. Узким, заиленным, опасным. Там, где обычные лодки садятся на мель. Но я знаю этот путь. Я пройду.
Егорка посмотрел на карту, на извилистую линию старого русла.
— Мирон, там же мели! Ночью особенно опасно!
Я кивнул.
— Да. Но у меня есть преимущество.
Я постучал пальцем по виску.
— Водослух. Я вижу дно, не глядя на воду. Я проведу караван через старое русло ночью, в полной темноте. Обойдем любую засаду.
Егорка медленно кивнул.
— Это… рискованно.
Я усмехнулся.
— Да. Но безопасных путей больше нет. Савва перекрыл очевидные дороги. Остаются только неочевидные.
Я свернул карту.
— Иди, разбуди рабочих. Скажи, чтобы готовили лодки к отправке. Тихон придет через час.
Егорка кивнул, вышел.
Я остался один, глядя в окно, где солнце уже поднималось над рекой.
«Савва думает, что диверсии меня сломают. Что я испугаюсь, отступлю, откажусь от каравана».
Я усмехнулся.
«Но он ошибается. Я не отступаю. Я адаптируюсь. Я нахожу новые пути, когда старые перекрыты».
Я сжал кулаки.
«Сегодня караван выйдет. Пятьдесят бочек пойдут в столицу. Через старое русло, в ночи, мимо засад».
Я усмехнулся.
«И Савва увидит: его маленькие диверсии — не более чем комариные укусы. Неприятные, но не смертельные».
Я надел кафтан, вышел на улицу, где рабочие уже сновали, готовя лодки.
Война началась. Но я был готов.
Ночь накрыла реку, как черное одеяло. Луны не было — тучи заволокли небо плотным слоем, не пропуская даже звездный свет. Идеальная темнота для того, кто умел видеть без глаз.
Я стоял на носу головного струга, держась за мачту. Позади меня — три лодки, нагруженные бочками под завязку. Пятьдесят бочек «золотого дыма», каждая весом в пуд. Целое состояние, плывущее по реке в кромешной тьме.
Тихон сидел у руля, сжимая его побелевшими пальцами. Рядом — два гребца, напряженные, испуганные. Они не видели ничего, кроме черноты впереди и черноты позади.
— Мирон, — прошептал Тихон хрипло, — это безумие. Мы не видим ни берегов, ни мелей, ни коряг. Мы сядем на дно и потеряем весь груз!
Я не ответил сразу. Закрыл глаза, сосредоточился.
И открыл водослух.
Мир изменился.
Темнота не исчезла, но перестала быть препятствием. Вместо глаз я стал видеть рекой. Чувствовал её кожей, костями, каждой клеткой тела. Река стала частью меня, а я — частью её.
Дно проступало перед внутренним взором, как рельефная карта. Я видел каждую яму, каждую отмель, каждую корягу, торчащую из ила. Не глазами — чем-то другим. Эхолокацией? Магическим восприятием? Я не знал правильного слова. Но это работало.
Я видел глубины. Темно-синие провалы, где дно уходило на три, четыре сажени. Там можно было идти спокойно, не боясь сесть на мель.
  
Я видел мели. Светло-желтые пятна, где песок и ил поднимались почти к поверхности. Там киль лодки зацепится, застрянет, сорвет днище.