Телохранитель Генсека. Том 7 (СИ)

«И что мне с ним делать? — думал Удилов. — Как притормозить? Но ведь прав, Медведев. И как он быстро раскопал то, чем мои аналитики занимались почти год. Буквально за пару недель пришел к тем же выводам и немедленно начал действовать. Вольский уверен в собственной безопасности, безликость — отличная защита. Если бы мы не раскололи Ельцина, вряд ли бы фамилия Вольского вообще всплыла в деле с попыткой взрыва на АЭС. Но интрига достойна гения. Особенно с Мясниковой. Так обработать Сахарова»…
  
Проехали мимо Останкинской телебашни по улице академика Королева и остановились у шестиэтажки из серого кирпича. Мы с Удиловым прошли через арку во внутренний двор и Вадим Николаевич уверенно направился к подъезду. Рванул дверь на себя и, повернувшись к прикрепленным, распорядился:
— Останьтесь здесь. Ты за мной, — махнул рукой адъютанту.
Когда поднимались по лестнице, Удилов глянул вверх и, заметив там движение, хмыкнул:
— Никуда без них. Бдят.
— ЧК не дремлет, — не очень удачно пошутил я.
Остановившись у двери на третьем этаже, председатель Комитета забрал у поднимавшегося следом адъютанта большой пакет из коричневой шуршащей бумаги — в таких на рынках упаковывают фрукты на рынке.
— Звоните, — сказал он и я нажал кнопку звонка.
Дверь открыл высокий, крепкий, сухой старик. Одет по-домашнему — спортивные штаны и фланелевая рубаха. На ногах самые обыкновенные тапочки. Не таким я представлял себе легенду советской разведки. Сколько ему сейчас? Лет семьдесят, как Леониду Ильичу?
— О, Вадик, давно не заглядывал к старикам, — воскликнул Судоплатов, запуская нас в широкую прихожую.
— Эмма! — крикнул он. — Ставь чайник, у нас гости.
Пока мы разувались, мимо нас на кухню прошла высокая худая женщина, которую язык не повернулся бы назвать старушкой. На ней были серые брюки и тонкий свитер с высоким воротником. На груди — тонкая серебряная цепочка с круглым чеканным кулоном, на плечах наброшена шаль. Жена Судоплатова выглядела собранной, скупой в движениях и неулыбчивой, в отличии от супруга.
— Опять коньяк? — поджала губы хозяйка. — После двух инфарктов и инсульта? Вадим Николаевич, я откажу вам в гостеприимстве, если вы по-прежнему продолжите нарушать мои правила и срывать диету Павла Анатольевича.
Она поджала губы и, прищурив глаза, строго посмотрела на гостя.
— Что вы, Эмма Карловна, — Удилов развел руками, потом спохватился и сгреб с тумбы пакет. — Только хороший чай, очень хороший! И остального понемногу, но ничего слишком вредного — диета не пострадает.
— Тапочки наденьте, — распорядилась жена Судоплатова, забрав у Вадима Николаевича пакет с гостинцами.
Удилов первым прошел в гостиную. Я шагнул следом за Удиловым и утонул в густой смеси запахов: запах старых книг, который ни с чем не перепутать, к нему примешивался едва уловимый аромат воска, которым натирали мебель. Так же пахло лекарствами от сердца — кажется, корвалолом.
Порядок в комнате был идеальным, выверенным до миллиметра, но мне показалось, что это не столько отражение личности самого Судоплатова, сколько его супруги. Крепкая рука Эммы Карловны чувствовалась во всем, в симметрично висящих на стенах картинах, в темах и цветовой гамме этих картин, в тяжелых занавесках и обивке кресел. Но комната производила невероятное впечатление гармонично организованного пространства.
Справа у стены стояли стеллажи с книгами. В центре комнаты, под лампой с большим зеленым абажуром, обычный письменный стол, на нем пишущая машинка. На столе строгая организованность: стопки бумаг, книги с заложенными в них вкладками, несколько карандашей в высоком стакане. Ни пыли, ни беспорядка.
Павел Анатольевич уселся в свое знаменитое коричневое кресло, к боковушке которого была прислонена трость с обычной, загнутой крючком, ручкой — молчаливое напоминание о годах, проведенных в камере Владимирского централа.
В самой позе старого разведчика не было ни намека на подорванное здоровье. В его взгляде, в энергичном повороте головы ни тени упадка духа.
За креслом карта мира, растянутая на большом деревянном планшете. И даже беглого взгляда хватило, чтобы понять — это не дань прошлому, а по прежнему рабочий инструмент. Флажки, пометки, чье значение известно только автору, приколотые английскими булавками записочки.
Эта большая комната походила, скорее, на штаб. Уже не тот, откуда отдавались приказы, но все же… И наш приход был не визитом в забвение, а действительно встречей с живой легендой.
По крайней мере для меня Судоплатов был легендой. Удилов же чувствовал себя здесь как дома. Он прошел ко второму креслу, сел. Я отметил расслабленную позу Вадима Николаевича.
Я же устроился на стуле с высокой спинкой, предварительно придвинув его к журнальному столику, который занимал небольшое пространство перед креслами.
— И что стряслось на этот раз? — вопросительно подняв густые черные брови, поинтересовался Павел Анатольевич. — А? Кто-то из подчиненных отличился?
— Да вот, герой, — Удилов кивнул в мою сторону. — Но это потом. Сначала хочу сообщить, что секретариат подготовил указ о восстановлении вас в звании генерал-лейтенанта и возвращении всех государственных наград в связи с реабилитацией.
Я удивился. Вон как оказывается? Ходили слухи, что реабилитировать Судоплатова готовились еще по распоряжению Леонида Ильича Брежнева, но сначала смерть Генсека, потом Андропов и дальнейшая чехарда событий, той жизни, где я был Владимиром Гуляевым, как-то отодвинули полную реабилитацию разведчика на долгое время.
— А смысл? — Судоплатов раскинул руки в стороны. — Награды, звания, статус — все это такие мелочи по сравнению с успехом операции.
— Смысл в генеральской пенсии, в выплатах за потерю здоровья и еще много всего, — сухо заметила Эмма Карловна, которая в этот момент вошла в комнату с подносом в руках.
Она поставила на стол чайник, чашки, вазочку с вареньем, судя по виду, вишневым. Строго взглянула на супруга и вышла. Я смотрел ей вслед, поражаясь царственной осанке этой женщины. Таких, как она, не могут сломить никакие беды. Впрочем, как и самого Судоплатова, который смотрел вслед жене с теплотой и нежностью.
«Несгибаемые люди, таких сейчас почти не осталось», — подумал я.
— Я вот сейчас слежу за ситуацией, — задумчиво произнес Судоплатов, когда закрылась дверь за его женой. Он кивнул на карту позади себя:
— И ситуация меняется как по мановению волшебной палочки. Словно есть неучтенный фактор, и я не могу его вычислить.
— А вычислив, что бы сделали? — я не удержался от вопроса.
Он внимательно посмотрел на меня.
— Владимир Медведев, молодой и рьяный. Не самое лучшее сочетание качеств для исполнителя. Но очень продуктивное для руководителя. Умение принимать быстрые решения и брать на себя ответственность в наше время коллективных решений дорогого стоит. А что сделал бы я… — Павел Анатольевич поднял руки и развел их ладонями вверх — он вообще много жестикулировал, когда говорил. — Ничего. Я вообще ничего никогда не делал без санкции высшего руководства. Инициатива в нашем деле не просто наказуема, она смертельно опасна. И вопрос здесь не только в разделении ответственности. Вам рекомендую запомнить это, молодой человек. С шашкой наголо в кавалерии хорошо, у нас основная работа делается в кабинетах.
Я хмыкнул, подумав о «знаменитом» ледорубе для Троцкого и коробке «конфет», которую Судоплатов лично преподнес Евгену Коновальцу.
— Сейчас времена не те… — Судоплатов правильно истолковал мою реакцию. — Тогда шла война и методы были военные.
— Она и сейчас идет, — заметил Удилов, — только холодная.
  
— Это для политиков «холодная», а для нас, Вадим, она самая что ни на есть горячая. Рвануло бы в Заречном на Белоярской АЭС, про холодную войну и не вспомнили бы. Но, ты же пришел не за этим?
Судоплатов смотрел на Удилова таким взглядом, каким преподаватель смотрит на талантливого студента, на которого возлагал большие надежды, и «ученик» их действительно оправдал. Интересно, насколько я верно оцениваю их отношения?..