Поручик Романов (СИ)

Бронедивизион по составу был чуть больше нашей российской роты — в него входило шесть взводов по три машины (те же самые пушечные и пулеметные «Ратники»), плюс два командирских броневика — самого капитана Ганжуура и его заместителя, штабс-капитана Жадамбы. Итого — двадцать бронемобилей и чуть больше восьмидесяти человек личного состава (со всеми механиками, снабженцами, писарями, поварами, водителями грузовиков и автоцистерн и пр.).
  
Поскольку поселок Хамардаб, по мнению Вакулевского, был прикрыт со всех сторон уже достаточно хорошо (к тому же имелся танковый батальон Алексеенко), то дивизион Ганжуура отправили за реку — в непосредственное подчинение поручику Романову. Прибывшие монгольские машины, как до того — новые танки и броневики, решили поставить в той же лощинке, где была и старая техника — она хорошо защищена от артиллерии неприятеля и надежно охраняется. Таким образом, у Дмитрия под рукой теперь было сорок единиц бронетехники — считай, полный батальон и еще одна рота. Это уже весьма солидная сила, и ею следовало распоряжаться разумно, чтобы принести максимальную пользу.
Самым логичным решением было немедленно атаковать позиции противника, пока тот не получил пополнение и не восстановил свои силы (куй железо, пока горячо — громи врага, пока он не опомнился), но перед этим надо было произвести разведку: посмотреть, что и где у японцев. Лезть, как раньше, наобум, в лоб, атаковать наскоком, надеясь только на собственную броню, скорость и огневую мощь, было бы крайне глупо: сыны Ямато умны, сообразительны, учитывают свои ошибки и учатся на них.
Если уж наносить удар, то только после тщательной разведки — рекогносцировки, как по традиции говорили в кавалерийских частях (следовательно, и бронетанковых тоже). И лучше, если он сам примет в этом участие — чтобы все увидеть и понять. Нужно наметить возможные направления атаки и места прорыва, определись, сколько машин и где должны наступать, разработать на всякий случай запасные варианты и пути отхода.
Своей идеей по поводу небольшой разведывательной вылазки Романов поделился с есаулом Евдокименко: казаки по-прежнему тщательно охраняли российскую технику, смотрели, чтобы вражеские лазутчики не подобрались к ней и не сожгли. Предосторожность была отнюдь не лишней: японцы уже несколько раз пытались проникнуть в лощину и устроить диверсию — сжечь склад с горючим (которого и так очень мало), взорвать ящики со снарядами (то же самое), повредить боевые машины (например, кинуть в двигатель гранату или бутылку с зажигательно смесью). Худые, ловкие, юркие диверсанты, одетые во все черное, глубокой ночью приближались к нашим позициям, по-змеиному проскальзывали между часовыми и ползли к машинам. Заметить их было очень сложно, а обезвредить еще сложнее…
  
Глава 42
 
Глава сорок вторая
Для надежной охраны приходилось выставлять двойное кольцо оцепления: внизу, вокруг барханов, — обычные дозоры, солдаты, наверху, в «секретах» — подчиненные есаула Евдокименко. Казаки сидели очень тихо, незаметно, всю ночь не смыкали глаз — смотрели, не появятся ли из темноты неприятельские диверсанты? Не поползут ли они, сливаясь с темнотой к нашим танкам и броневикам?
Казаки, непревзойденные мастера разведки и скрытого наблюдения, выслеживали диверсантов и бесстрашно вступали с ними в схватку. Как правило, это были короткие, яростные рукопашные бои, когда действовали в основном холодным оружием: японцы — мечами вакидзаси (носили на специальной перевязи за спиной) и длинными ножами (на боку), казаки — своими привычными шашками и кинжалами. В темноте стрелять неудобно и бесполезно — ничего не видно, а в рукопашной острый меч, казачья шашка, нож или кинжал намного предпочтительней револьвера и кавалерийского карабина.
В плен японские диверсанты не сдавались — дрались до последнего, пока их не зарубали насмерть. При отходе они обычно добивали своих раненых (если те не могли идти сами) — чтобы не попадали в плен. Это считалось у них правильным и даже благородным поступком — спасали своих товарищей от позора. Лучше принять смерть от меча друга, чем угодить в руки врага… Вот такие были у них порядки.
Захар Прокопыч выслушал Романова и его идею полностью одобрил: хорошее, нужное дело! И в самом деле — сидим и ничего не видим, ничего не знаем. Только ждем, что предпримут японцы… Но это неправильно, не по-военному: давно пора брать инициативу в свои руки и самим навязывать условия противнику. Это самураи должны нас бояться, а не мы их! Евдокименко сначала тоже хотел лично поучаствовать в ночной вылазке, но потом с сожалением вздохнул: возраст уже не тот, буду только мешать! Для этого дела нужны молодые и шустрые ребята, а у него уже комплекция совсем не та… Действительно, за последние годы, когда казаки сидели почти без дела, он несколько раздобрел и обрюзг, потерял прежнюю ловкость и гибкость. Его дух по-прежнему высок, но вот тело…
В качестве замены Захар Прокопыч предложил своего заместителя, подъесаула Коленчука. Дмитрий согласился — он уже видел Макара в деле, знал, что тот не подведет, что на него можно всегда положиться. Совместно решили, что в ближайшую ночь (если, конечно, сложатся нужные условия) Коленчук возьмет четырех своих казаков и они вместе с Романовым совершат вылазку к японским позициям. Посмотрят, какая там оборона, что эти самураи для нас приготовили…
Поскольку вылазка планировалась не боевая, а лишь разведывательная (рекогносцировка же!), Дмитрий не стал докладывать о ней Вакулевскому — тот вполне мог ее запретить (полковник не любил никакой самодеятельности). Договорились так: сделаем все сами, быстро и по-тихому — подползем, посмотрим и сразу же назад, а потом сообщим в штаб, что увидели, доложим о диспозиции противника. И уже с учетом этого станем планировать наши действия. Вместо себя Дмитрий оставил в батальоне штабс-ротмистра Гессена — он человек опытный, ответственный, надежный, если что, сможет принять командование.
Вечером в палатку к Романову пришел Макар Коленчук, в руках он держал какой-то объемистый сверток.
— Вот, переоденьтесь, Дмитрий Михайлович!
Дима посмотрел: темная, почти черная гимнастерка и темно-синие казацкие шаровары. Как выяснялось, Макар позаимствовал эту одежду у ребят: у каждого имелся в запасе подобный набор — как раз на тот случай, если понадобится провести скрытую вылазку. Сам Коленчук уже был одет по-ночному — как и его казаки. И еще подъесаул посоветовал Дмитрию как следует вымазать руки и лицо золой — чтобы не белели в ночи.
Японским лазутчикам в этом плане было намного проще — у них, как правило, лица и руки были уже сильно загоревшими, специально темнить не требовалось, а вот нашим разведчикам приходилось тщательно пачкать золой все открытые участки тела. Да еще на голову надевать темный картуз — чтобы прикрыть светло-русые или рыжие волосы. Дима переоделся, попросил Прохора принести золу и последовал совету Макара — как следует испачкал в ней руки, лицо и шею. Посмотрел на себя в небольшое походное зеркало: ну вылитый негр, только белки глаз выделяются на черном лице! Но тут уже ничего не поделаешь — не надевать же темные очки от солнца? Хотя такие у танкистов имеются… В них ночью ничего не увидишь. Натянул плотнее на голову картуз, сменил привычные армейские ботинки на мягкие кожаные тапочки (тоже принес Коленчук) — все, готов к вылазке: его не видно, а передвигаться он будет совершенно бесшумно и незаметно.
В качестве оружия казаки взяли с собой только шашки — по японскому примеру держали их на перевязи за спиной, чтобы не мешали ползти. Дмитрий получил длинный кинжал в ножнах, прицепил к ремню сбоку. И еще захватил с собой револьвер — на всякий случай. Хотя это было скорее для собственного спокойствия, чем для пользы дела — в темноте вряд ли в кого попадешь, а себя точно выдашь.
  
Однако отправиться сразу на вылазку не вышло: ночь, как назло, выдалась светлой — в небе застыла огромная, круглая, как гигантская столовая тарелка, светло-желтая Луна. И звезды тоже сияли ярко…