Прекрасные украденные куклы (ЛП)

Нет, он не мог знать.
Не должен был. Когда последние продавцы сворачивают свои тряпки, а площадь пустеет, оставляя после себя лишь призрачное эхо былой жизни, я завожу двигатель. Машина будто сама знает дорогу и вывозит меня на ту самую трассу, где меня сбил грузовик в день моего побега. Элли Рассел, та женщина за рулём, умерла от рака пару лет назад. Она навещала меня каждый день в больнице, рассказывая, что спешила за внучкой, когда вынесла меня на капоте.
  
«Я никогда в жизни так не радовалась, что сбила человека», — шутила она, и смех её был хриплым и по-настоящему искренним. Теперь и её нет. Дорога тянется, обрамлённая с обеих сторон непроходимой стеной леса.
Деревья стоят как немые, тёмные стражи, высокие и абсолютно безразличные. Руки на руле дрожат, и я не могу отвести взгляд от этой зелёной, поглощающей всё бездны. Лес мог бы поглотить меня тогда, в день побега. Он мог бы поглотить меня и сейчас, без единого следа. Я останавливаюсь на том самом месте. Асфальт здесь ничем не примечателен. Я смотрю в сторону, откуда, по словам Элли, я выбежала — прямо из этой чащи. Где ты, Мэйси?
Стук! Стук! Стук!
Резкий, наглый звук вырывает меня из транса. В зеркале заднего вида виден ржавый пикап, вплотную пристроившийся позади. Я так уставилась в лес, что не заметила его приближения. Нажимаю кнопку, и стекло со скрипом опускается. И в ту же секунду в проём врывается волосатая, грязная рука. Пальцы сжимают моё горло с такой нечеловеческой силой, что хрустят хрящи.
«Ты сумасшедшая стерва».
Это он. Тот самый продавец. Его пальцы впиваются в мою шею точно так же, как когда-то впивались пальцы Бенни. Воздух обрывается, лёгкие горят огнённым, болезненным спазмом, мышцы живота сводит судорогой. Инстинкт опережает мысль. Я бью по кнопке — стекло с низким жужжанием ползёт вверх, зажимая его руку в проёме. Он вскрикивает, и его железная хватка ослабевает. Горячая, слепящая ярость заливает глаза, затуманивая разум.
Как он смеет.
Никто больше не смеет. С силой распахиваю дверь, отбрасывая его, но его рука всё ещё зажата в окне. Он орёт, дёргается, лицо искажено болью и злобой. Поделом, ублюдок. Выскакиваю на асфальт. Он выше меня на голову, массивный, от него разит потом и немытой злобой. Он тянется ко мне свободной рукой, и в его глазах читается желание причинить боль. Я не раздумываю. Приседаю, одним отработанным движением выхватываю «Глок» из кобуры у лодыжки и вскидываю его. Холодное, чёрное дуло смотрит прямо в середину его лба. Его агрессия мгновенно сдувается, сменяется животным, примитивным страхом.
«Не стреляй! — хрипит он, и его дыхание пахнет перегаром. — Я просто… хотел преподать урок!»
Урок.
Это слово, липкое и отвратительное, повисает в воздухе между нами.
«Какой урок?» — мой голос звучит чужим, низким, и в нём гудит та самая ярость, что годами копилась где-то в глубине. Кровь стучит в висках, а пальцы так и жаждут ощутить отдачу спуска. Он дёргает зажатую руку, стонет сквозь стиснутые зубы.
«Ну?!» — ору я ему прямо в лицо. Он с силой дёргается, вырывая окровавленную, исцарапанную руку из проёма, и отступает, прижимая её к груди.
«Я… я просто уеду», — лепечет он, отступая от меня по широкой дуге. Я поворачиваюсь вслед за ним, не опуская оружия. Мы оба слышим нарастающий рёв мотора, но понимаем это уже слишком поздно. Он поворачивает голову на звук. В последнее мгновение его глаза — круглые, полные непонимающего, животного ужаса — встречаются с моими. Ржавый грузовик, старый, как сам этот кошмар, выныривает из-за поворота и на полной скорости врезается в него.
Звук — глухой, влажный, раздавливающий — навсегда врежется в память. Его тело взлетает в воздух, неестественно изогнувшись, как брошенная тряпичная кукла. Что-то тёплое и липкое брызгает мне на лицо, на губы, и я слышу собственный приглушённый выдох ужаса.
БАХ.
Тело обрушивается на асфальт с отвратительным, тяжёлым шлепком, и наступает тишина, которую режет теперь только свист ветра и моё прерывистое, хриплое дыхание. Грузовик не сбавляет хода. Он проносится мимо и исчезает за поворотом, оставляя после себя лишь смрад выхлопа и ощущение нереальности происходящего. Я застываю на месте, оружие всё ещё дрожит в моей вытянутой руке, направленное в пустоту, где только что была жизнь. А потом моё тело, окончательно предавшее разум, действует само. Я заскакиваю в машину, включаю зажигание и жму на газ. В зеркале остаётся расплывчатое тёмное пятно на асфальте. Я оставляю его там — умирать или уже мёртвым. Фары вырывают из приближающихся сумерек куски дороги, и вдруг в их свете начинают мелькать отблески: красный… синий… красный… синий…
Голос по рации звучит как из другого, далёкого измерения.
«Диспетчер, Филлипс два-тридцать-один».
Я нажимаю кнопку, и мой собственный голос отвечает ему, плоский и отстранённый. «Продолжайте».
«У меня код 4-8-0. Преследую автомобиль, движущийся на юг по шоссе девять. Запрос 11–41».
Наезд и бегство. Я в погоне. У меня есть жертва. Слова звучат как сквозь толщу воды. Я механически подтверждаю, говорю, что скорая в пути, и снова жму на газ, пытаясь трясущейся рукой стереть липкую, тёмную кровь с лица. Он заслужил. Он заслужил. Но грузовик уже растворился в сгущающихся сумерках, исчез без следа, будто его и не было вовсе — лишь мираж, порождённый моим безумием. Я сбавляю скорость на том месте, где потеряла его из виду, и вглядываюсь в обочину — только непроглядная стена леса да одно свежесломанное дерево, белеющее сломанной древесиной. Сукин сын.
«Диспетчер… я потеряла автомобиль. Возвращаюсь к месту происшествия».
Моя машина медленно ползёт обратно, а голова гудит навязчивой, безумной мыслью. Его там нет. Ни грузовика. Ни тела. Только тёмный, пустой асфальт, холодный и безразличный. Боже, я окончательно схожу с ума? Вдалеке начинают выть сирены, приближаясь к эпицентру моего безумия. Я выхожу, шатаясь, и вглядываюсь в землю под ногами, но вижу лишь гладкий асфальт. Сердце колотится с такой силой, что, кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри.
«Филлипс, что тут у нас?» — ко мне подбегают Джефферсон и Майклс, их руки лежат на кобурах, но я их не вызывала. За ними, мигая огнями, подъезжает скорая помощь. А я всё ещё стою на месте, ошеломлённая, не в силах пошевелиться.
«Филлипс?» — Джефферсон касается моего плеча, и я вздрагиваю.
«Я не сумасшедшая», — вырывается у меня защитный, жалкий лепет, который звучит именно как признание сумасшествия. Они переглядываются, и в их взглядах читается смесь недоумения и настороженности.
«Клянусь, грузовик сбил его. Он был прямо здесь…» — я топаю ногой по тому месту, где должно лежать тело, и указываю на него дрожащей рукой.
«СМОТРИТЕ!» И они смотрят. И на асфальте действительно видно тёмное, липкое пятно, втянувшее в себя пыль. Кровь. Я не выдумала это.
«Может, он встал и ушёл», — раздаётся голос Майклса, звучащий неуверенно. «Нет… Он был…»
Мёртв.
Я это видела.
Чувствовала всем нутром. Джефферсон снова пытается положить руку мне на плечо, но я дёргаюсь, отскакиваю, сжимая кулаки до побеления костяшек.
«Успокойся, Филлипс. Это адреналин. Люди в шоке способны на безумные вещи, я видел, как человек с торчащей из ноги костью убегал с места аварии». Они возвращаются к своим машинам, их движения говорят об окончании эпизода.
«Объявим его в розыск, — говорит Джефферсон через окно.
— Ты хорошо запомнила его?»
«Белый мужчина. Истекал кровью», — выдавливаю я монотонно, глядя куда-то сквозь него. Я сажусь в свою машину и уезжаю, не дожидаясь дальнейших вопросов. В зеркале вижу, как они машут руками в мою сторону, их лица выражают полное недоумение. Что за хрень? Если он действительно встал и ушёл… далеко бы он не ушёл. С такими травмами — просто невозможно. Чёрт. Я вся в его крови. Она на моём лице, на руках, въелась в ткань рубашки. Она — единственное физическое, осязаемое доказательство того, что я не сошла с ума. И одновременно — немой, ужасающий свидетель, чья липкая тяжесть тянет меня на дно.