Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)

— Сначала руку, Танюша, — тихо, одними губами, шепчет он.
Я вздрагиваю и смотрю на него в полном ступоре.
— Вы что, читаете мои мысли? — вырывается у меня удивленный шёпот.
Он усмехается, и в уголках его глаз собираются морщинки.
— Да всё на твоём лице написано. Как в книжке с крупными буквами. Давай, не задерживай.
Я печально вздыхаю, собираю всю свою волю в кулак и вкладываю свою холодную, чуть влажную от нервов ладонь в его тёплую, сухую и твёрдую руку. Его пальцы смыкаются вокруг моих — уверенно, крепко, почти по-хозяйски.
  
Я немного наклоняюсь вперёд, перенося вес на его руку, и делаю шаг из машины.
Я стараюсь. Боже, как я стараюсь быть грациозной, плавной и ловкой! Но каблуки-убийцы, эти адские шпильки, предают меня в самый ответственный момент. Носок одной туфли цепляется за каблук другой, и я с глухим «упс!» заваливаюсь вперёд — прямо на Германа.
Он машинально, рефлекторно подхватывает меня, его мощная рука обвивается у меня вокруг поясницы, прижимая к себе. Я врезаюсь лицом в его грудь. Твёрдую, широкую.
Тишину разрывает только мой сдавленный вздох.
Первая мысль — он так вкусно пахнет. Древесной смолой, немного перца и что-то терпкое… мускус, а затем мир сужается до его груди, в которой ровно бьется сердце.
Я чувствую жар его тела через тонкую шерсть пиджака и гладь хлопковой рубашки. Он обжигающе горячий, как раскалённый камень. Чувствую его мужскую силу — скрытую, сдержанную мощь, которая исходит от него волнами.
Это пугает. Эта грубая сила, эта властность. Но в то же время… заставляет сладко испугаться. По телу бегут мурашки, а внизу живота зарождается предательское, тёплое и стыдное чувство, которое я забыла, похоронила лет двадцать назад.
В этот момент я понимаю. Очень чётко и ясно. Давно. Очень-очень давно у меня не было мужчины.
Я запрокидываю голову и смотрю на него снизу вверх, широко распахнув глаза. Его лицо совсем близко. Его карие глаза смотрят на меня с немым вопросом.
— У меня… почти получилось, — сипло шепчу я, чувствуя, как горит всё лицо.
Герман смотрит на меня, и его губы медленно расплываются в самой что ни на есть самодовольной, торжествующей улыбке.
— У тебя отлично получилось, — шепчет он. Его дыхание касается моей кожи, и по телу пробегает новая дрожь. — Я уже чувствую, как моя очаровательная Маргошечка готова порвать тебя на части. Ты специально?
— Нет. Само вышло…
— Это была прекрасная импровизация, Танюша.
Его рука на моей пояснице давит сильнее, прижимая меня к себе ещё на секунду, и я чувствую всю твердь его мускулистого тела. Его насмешливые, красиво очерченные губы так близко… Слишком близко.
Он с угрозой прищуривается, и у меня перехватывает дыхание. Этот бородатый, бесстыдный демон… Он сейчас меня поцелует.
Вот что он задумал. Он сейчас тоже, как открытая книга.
Прямо здесь, на глазах у этой самой Маргошечки. Это будет идеально, это выбесит её до чертиков, но его намерение обрывает громкий, недовольный, ледяной женский голос:
— Герман, ты не хочешь объясниться? Кого ты привёз в дом моих родителей?
Герман не отводит от меня взгляда. Его взгляд по-прежнему всматриваются в мои глаза, полным паники. Он наклоняется чуть ближе, и его шепот обжигает ухо:
— Я верю в тебя, Танюша. Помни, ты сегодня ты невероятно в меня влюблена.
  
7
 
Герман медленно, почти лениво разворачивается к той, чей голос не позволил случиться его наглому поцелую со мной.
Спасибо. Я бы не пережила.
Я не целовалась уже лет десять, и я уже совсем забыла, каково это, когда кто-то касается твоих губа, а затем и вовсе сует свой язык… Так, Танюша!
Фу, Танюша! Прекрати думать о языке Германа!
Движение Германа в сторону бывшей жены заставляет и меня повернуться, и его рука, тяжелая и теплая, ложится мне на поясницу, властно притягивая к своему боку.
Перед нами, в нескольких шагах, застыла та самая Марго. И боже правый, она именно так себе и представляется — бывшая жена олигарха.
Высокая, статная, с холодным идеальным блондом волос, уложенных в идеальную, будто высеченную из мрамора прическу.
Черты лица у нее удивительно правильные, четкие, благородные — и по ним совершенно невозможно дать ей те же пятьдесят, что и Герману.
Видно, что над этой внешностью трудятся лучшие косметологи города, а может, и мира.
Она просто безупречна. От безупречно острых ногтей, покрытых лаком цвета темного изумруда в тон платья, до самых кончиков длинных, шелковистых ресниц.
Ее платье — это шедевр портновского искусства, изумрудный атлас, облегающий и подчеркивающий каждую линию безупречной фигуры. Оно переливается в свете многочисленных огней особняка, и мне кажется, я даже слышу его тихий, дорогой шелест.
— Герман, ты не хочешь объясниться? — ее голос ледяной и ровный. — Кого ты привёз в дом моих родителей?
Герман лишь улыбается — широко, самодовольно и чуть свысока. Его пальцы слегка сжимают мой бок, напоминая о моей роли.
— Это моя бывшая жена Марго, — Герман Иванович улыбается с издевкой тянет ее имя на последней “о”.
— На ужин был приглашен только ты, Гера, — она щурится. — Без лишних прицепов…
— Милая, это не прицеп, — Герман Иванович смеется, прижимает меня к себе крепче. Он делает небольшую паузу, наслаждаясь моментом — это моя любимая женщина.
Я чувствую, как по моей спине пробегают мурашки от этих слов. «Моя женщина». Звучит так властно, так уверенно, так… окончательно, но все это ложь.
Чую, я буду плакать после этого вечера.
— Это смешно… — фыркает Марго и уничижительно смеривает меня взглядом, а после кривит алые губы. — Да уж, Гера, потянуло тебя после королевы на… юродивых крестьянок…
— Марго, возьми себя в руки, — говорит он строго, и в его баритоне появляются стальные нотки, от которых становится не по себе. — Сквернословие тебя совершенно не красит. И не унижай мою спутницу.
— Ты привел какую-то потрепанную потаскуху…
Кажется, мое сердце сейчас выпрыгнет из груди и ускачет по мраморным ступеням. Но внутри поднимается какая-то упрямая, горькая волна. Да, я здесь за деньги. Да, я «серая и невзрачная». Но «потрепанная потаскуха»?
Я делаю маленький шаг вперед, чувствуя, как каблуки предательски качаются на идеально отполированном камне. Поднимаю подбородок и смотрю на эту роскошную фурию.
— Я не совсем подхожу под категорию… потаскух, Марго. Но я понимаю ваши эмоции. Бывшим женам часто бывает неприятно видеть, как их бывшие мужья счастливы с другими.
В ее глазах на секунду в них мелькает неподдельное удивление и даже растерянность. Видимо, она не ждала, что «серая мышка» осмелится заговорить. Она из тех, кому не отвечают.
Она вскидывает идеально ухоженную бровь, изучающе смотрит на меня с ног до головы, и на ее губах появляется кривая, холодная усмешка.
— Не советую тебе со мной в таком тоне разговаривать, милочка, — выдыхает она, и в ее тихом голосе слышится настоящая угроза.
В этот момент высокие двери особняка снова открываются, и на свет появляется еще одна блондинка.
Молодая, лет двадцати пяти, в легком, но безумно стильном платье из белого хлопка, сшитом по стройной, юной фигуре. Она легко сбегает по ступеням, улыбаясь.
— Папа! — ее голос звонкий и радостный. — наконец, ты приехал…
Но улыбка замирает на ее лице, когда она замечает меня рядом с Германом. Она застывает на месте, недоуменно переводя взгляд с меня на свою мать.
Марго оборачивается к дочери, и ее лицо искажается гримасой презрения.
— Ваш отец, — говорит она с ядовитой сладостью, — привел к нам новую женщину, Фиса. Вот так сюрприз, да?
  
Герман, не обращая внимания на её слова, вновь уверенно приобнимает меня и ведет мимо окаменевшей от ярости Марго к лестнице, где застыла его дочь. Его широкая ладонь на моей пояснице слишком низко. Почти у попы. И ведь не шлепнуть его, потому что я этого бородатую падлу сегодня “люблю и обожаю”.